Возвращение Гетер - Алексей Небоходов

— Спасибо, — он взял куртку и неожиданно добавил: — Не дозвонился вчера маме в больницу. Сказали, она не в своём отделении. Ты не знаешь, где она?

Беспокойство, не отпускавшее Елену третий день, стало острее.

— Наверное, консультировала в другом корпусе. Ты же знаешь маму — её вечно дёргают со всех сторон. Обещала быть дома к обеду.

Олег кивнул, не выглядя убеждённым, но времени на разговоры не было. Он натянул вторую кроссовку, схватил сумку с тренировочной формой и выскочил за дверь:

— Передай деду, что я на соревнованиях до вечера!

Хлопнула входная дверь, и в квартире стало тихо. Елена прошла в гостиную, где у окна, в глубоком кресле с высокой спинкой сидел Никон Трофимович — сухощавый, с военной выправкой, которую сохранил вопреки возрасту. Крупные узловатые руки с выступающими венами держали газету «Правда» с привычной основательностью. Седые волосы коротко подстрижены, лицо в глубоких морщинах, особенно вокруг глаз. Одет, как всегда, безупречно: отглаженные брюки со стрелками, рубашка с галстуком. На груди — планка с орденскими колодками, которые он не снимал даже дома.

— Доброе утро, дедушка, — внучка подошла и коснулась губами морщинистой щеки.

— Доброе, Леночка, — отозвался он, не отрываясь от газеты. — Завтракать будешь? Кашу сварил, на всех хватит.

— Спасибо, я только чаю. Лекции длинные, перехвачу что-нибудь в институтском буфете.

Дед поднял глаза и внимательно оглядел внучку.

— Бледная ты сегодня. Недосыпаешь?

— Готовилась к семинару, — Елена отвернулась. Не хотелось признаваться, что проплакала полночи, сама не понимая причины. — От мамы нет новостей?

Старик поджал губы и вернулся к газете.

— Нет. Но она — женщина ответственная. Дежурство — значит, дежурство. Не в первый раз.

Что-то в его интонации выдавало: дед знает больше, чем говорит. Между ним и дочерью давно существовала невысказанная напряжённость. Никон Трофимович уважал профессионализм Анны, гордился её достижениями, но иногда, когда думал, что никто не видит, провожал её долгим взором, полным вины и разочарования. Внучка никогда не спрашивала, в чём дело. В их семье многое оставалось недосказанным.

Гостиная была самой большой комнатой в квартире — метров двадцать пять. Тяжёлая мебель пятидесятых — диван с обивкой цвета морской волны, сервант со стеклянными дверцами, за которыми поблескивали хрустальные рюмки и фарфоровые статуэтки балерин, торшер с абажуром из плиссированного шёлка. На стенах — ковёр и семейные фотографии в рамках: дед в военной форме с орденами, бабушка, умершая до рождения Елены, молодые родители с маленьким Олегом на руках, школьная фотография девушки — пионерка с белыми бантами и серьёзным взглядом. И та, что Елена особенно любила: мама в белом халате, с фонендоскопом на шее, на фоне больничного корпуса. Красивая, уверенная, полная достоинства.

Елена подошла к фотографии и провела пальцем по стеклу. Где ты, мама? Почему не позвонила утром, как обычно?

Никон Трофимович шелестел страницами, периодически хмыкая или качая головой — новости явно не радовали старого партийца. За окном медленно светлело. День обещал быть пасмурным и промозглым — конец марта в Москве. На бульваре появились первые прохожие: женщины с авоськами спешили в гастроном, мужчины в одинаковых пальто и шляпах направлялись к метро, дети с ранцами брели в школу.

— Мне кажется, что-то случилось с мамой, — сказала внучка, не оборачиваясь. — Предчувствие.

Дед замер, не перевернув страницу. Медленно сложил газету и положил на подлокотник.

— Не выдумывай, Леночка. Ты же знаешь, какая у неё работа. К обеду будет дома.

Но Елена уловила ту же неуверенность, которую чувствовала сама. Старик встал из кресла, подошёл, положил тяжёлую руку на плечо.

— Иди поешь хоть немного. Нельзя на голодный желудок учиться.

Внучка согласилась и пошла на кухню. За обеденным столом, накрытым клеёнкой в бело-голубую клетку, стояла недопитая чашка чая — Сергей уже ушёл на работу. Он преподавал марксизм-ленинизм в одном из столичных вузов и всегда выходил рано, чтобы подготовиться к лекциям. Присутствие ощущалось в квартире и без него: недочитанная книга на диване, очки в футляре на журнальном столике, запах одеколона в ванной. Сергей Витальевич появился в их жизни семь лет назад, сперва — как преподаватель на партийных курсах, где мать проходила повышение квалификации, потом — как друг семьи, а затем — как муж и отчим.

Елена налила чаю из большого эмалированного чайника, стоявшего на плите. Крепкий, почти чёрный — такой, какой любил Сергей. Добавила две ложки сахара, отломила кусочек батона. Есть не хотелось, тревога не отпускала. Механически жевала хлеб, не чувствуя вкуса, и думала о матери.

Последний их разговор был вчера днём. Мама позвонила из больницы, сказала, что задержится на ночную смену. Голос усталый, отстранённый. «Не жди меня, Леночка. Ложись спать. Завтра приеду к обеду». И ещё что-то неуловимое — не в словах, а в интонации, — будто прощалась.

«Ерунда, — одёрнула себя Елена. — Просто усталость. Тяжёлая работа».

На столе лежала записка, написанная аккуратным почерком Сергея: «Буду поздно. Заседание кафедры. Ужин в холодильнике, только разогреть. Целую, С.В.»

Даже в домашних записках отчим сохранял официально-деловой стиль и подписывался инициалами. Иногда Елене казалось, что мать вышла замуж за человека, полностью противоположного ей по темпераменту, — сдержанного, педантичного, погружённого в догмы, которые преподавал студентам. Впрочем, за семь лет совместной жизни Сергей проявил себя как заботливый муж и неплохой отчим — не слишком эмоциональный, но надёжный и предсказуемый.

Допив чай, Елена завернула в вощёную бумагу бутерброд с колбасой — обед в институтской столовой не всегда съедобен, а день длинный. В прихожей надела тёмно-синее пальто, повязала шерстяной шарф, взяла кожаные перчатки — подарок матери на прошлый день рождения. Остановилась перед зеркалом, проверяя причёску. Из зеркала смотрела серьёзная молодая женщина с тёмными глазами, слишком взрослыми для девятнадцати лет, и тонкими морщинками между бровями — следами постоянного беспокойства.

— Я ухожу, дедушка! — крикнула Елена в сторону гостиной. — Вернусь после шести.

— Хорошо, Леночка. Учись хорошо.

В этой фразе, которую дед произносил каждое утро, слышалось военное напутствие — приказ, который следовало выполнить безукоризненно. Елена взяла сумку, проверила, всё ли на месте, и вышла из квартиры.

Весенний воздух был промозглым, но свежим после натопленных комнат. Елена спустилась по лестнице, кивнула дворничихе, подметавшей двор, и пошла к остановке троллейбуса. В институте ждала первая пара — палеография.

После ухода внучки Никон Трофимович остался один в пустой квартире, а через полчаса у входной двери раздался звонок — резкий, пронзительный. Никон Трофимович вздрогнул. Звонок повторился — настойчивый, длинный, не терпящий промедления. Старик неспешно поднялся, расправил плечи. Лицо приобрело выражение сдержанного достоинства, с которым