Возвращение Гетер - Алексей Небоходов

Подошёл к двери и открыл. На пороге стояли двое в строгих тёмных костюмах и плащах. По выражению их лиц бывший фронтовик сразу понял: произошло непоправимое.

Они напоминали военных посыльных — та же собранность, та же заученная бесстрастность, тот же тяжёлый взор, говоривший больше любых слов. В годы войны такие приносили похоронки. Сейчас они стояли на пороге его квартиры, и без единого произнесённого слова старик понял: дочь мертва. Он выпрямился ещё сильнее, сжал челюсти так, что заныли виски, и безмолвно отступил вглубь прихожей, пропуская их.

— Никон Трофимович Промыслов? — спросил тот, что был ближе к двери, — невысокий, с залысинами и аккуратно подстриженными усами. Голос звучал удивительно мягко для человека с таким жёстким выражением лица.

— Так точно, — ответил Никон Трофимович по-военному, хотя не служил уже тридцать лет. Привычка, вросшая за годы в аппарате, где каждое слово имело значение.

— Майор Беляев, — представился усатый, показав красную книжечку так быстро, что хозяин квартиры успел заметить только профиль Дзержинского на гербовой печати. — А это мой коллега, товарищ Климов.

Второй — высокий, широкоплечий, с тяжёлым неподвижным лицом — коротко наклонил голову, не протягивая руки. Светло-серые равнодушные глаза быстро обежали прихожую, отмечая расположение дверей, расстановку мебели. Цепкость профессионала, привыкшего оценивать обстановку за секунды.

— Позволите пройти? — спросил Беляев. Это был не вопрос, а формальность.

Старик провёл их в гостиную. Газета «Правда» лежала на подлокотнике, недочитанная. Этот номер — с обычными заголовками о перевыполнении плана и братской помощи развивающимся странам — навсегда останется в памяти Никона Трофимовича как символ последнего мирного утра.

— Присаживайтесь, — сказал он, указав на диван.

Беляев сел, аккуратно расправив полы плаща. Климов остался стоять, прислонившись к книжному шкафу и скрестив руки на груди. Хозяин квартиры опустился в кресло, положив узловатые руки на колени. Повисла пауза.

— Никон Трофимович, — наконец заговорил Беляев, и в его словах прозвучало почти человеческое участие, — у нас печальное известие. Ваша дочь, Анна Никоновна Ставицкая, скончалась сегодня ночью во время дежурства в больнице. Смерть наступила около полуночи. Причина — острая сердечная недостаточность.

Старик не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на лице.

— При каких обстоятельствах? — спросил он после паузы, и вопрос прозвучал так же ровно, как речь Беляева.

— По нашим данным, Анна Никоновна проводила ночной обход в закрытом отделении. Почувствовала себя плохо, потеряла сознание. Реанимационная бригада пыталась спасти, но безуспешно. — Беляев говорил размеренно, без запинки, выученным текстом. — Патологоанатомическое исследование подтвердило диагноз: разрыв миокарда на фоне хронической ишемической болезни сердца.

— У моей дочери не было ишемической болезни сердца, — сказал Никон Трофимович.

Беляев слегка наклонил голову, изображая сочувствие:

— К сожалению, многие заболевания протекают скрыто, особенно у медиков, которые привыкли не обращать внимания на собственное здоровье.

Старик перевёл взор на Климова, всё это время изучавшего комнату. Их глаза встретились, и старый партиец понял, зачем они здесь на самом деле. Не сообщить о смерти. Другое.

— Где она сейчас? — спросил он, обращаясь снова к Беляеву.

— Тело перевезено в морг при центральной клинической больнице, — ответил тот. — Учитывая заслуги Анны Никоновны и ваш статус персонального пенсионера союзного значения, государство берёт на себя организацию похорон.

Старик кивнул головой. Он знал, что это означает: место на Кунцевском кладбище, оркестр, венки от Министерства здравоохранения, некролог в ведомственной газете. Почётное погребение.

— Я хотел бы увидеть дочь, — сказал он.

Беляев поджал губы, на секунду отвернулся, прежде чем снова обратиться к старику:

— Конечно, ваше право. Морг открыт с девяти до шестнадцати, — он достал из внутреннего кармана записную книжку, вырвал листок, что-то быстро написал. — Пропуск и адрес. Покажете охране. Во время похорон тоже будет возможность попрощаться. Организуем всё по высшему разряду.

Отец Анны принял листок. Он слишком хорошо знал систему, чтобы спорить. Но глубже всего — глубже партии, присяги, десятилетий службы — поднималась невыносимая боль. Дочь. Анечка.

— Могу я спросить, кто вас направил? — спокойно поинтересовался он.

Беляев слегка поёжился — явно не ожидал такого прямого вопроса:

— Мы из специальной службы Министерства здравоохранения. Занимаемся деликатными случаями, когда речь идёт о сотрудниках закрытых учреждений, — он помолчал. — Учитывая характер работы вашей дочери и её доступ к информации особой важности, необходимо провести стандартные процедуры.

Никон Трофимович понял: они здесь не из-за дочери. Они здесь из-за того, что она знала.

— Нам нужно будет осмотреть личные вещи, — продолжил Беляев уже деловым тоном. — Чисто формально. Возможно, остались документы, которые следует вернуть в учреждение.

— Конечно, — сказал старик. — Спальня в конце прохода налево. Общая с мужем.

Старик поднялся, собираясь проводить, но Беляев жестом остановил его:

— Не беспокойтесь, мы справимся. Вам лучше отдохнуть, это тяжёлый удар.

Климов, до сих пор не проронивший ни слова, отделился от книжного шкафа и двинулся к выходу из гостиной. Перед тем как свернуть за угол, бросил на хозяина квартиры короткий оценивающий взгляд — изучал лицо, осанку, положение рук. Выработанный рефлекс: оценить, насколько опасен человек, если его спровоцировать.

Беляев поколебался, но последовал за коллегой. У дверей обернулся к Никону Трофимовичу и негромко произнёс:

— Мы ненадолго. Примите наши искренние соболезнования.

Старик не ответил. Он скользнул глазами по стене — там висела фотография дочери в белом халате. Серьёзная, сосредоточенная. Лицо врача, которая знала больше, чем говорила.

Спальня была небольшой: двуспальная кровать, по бокам две тумбочки, вдоль одной стены — платяной шкаф с зеркалом, напротив — письменный стол со стопкой медицинских журналов. Тяжёлые шторы задёрнуты. Ничего лишнего — даже личные мелочи убраны в ящики.

Климов первым подошёл к столу и медленно выдвинул верхний ящик. Беляев встал у порога, поддерживая траурный тон:

— Ваша дочь была исключительным врачом, её очень ценили в министерстве. Таких специалистов мало.

Никон Трофимович коротко подтвердил. Понимал: ищут не просто бумаги, а всё, что могло пролить свет на последние дни Анны.

Климов перебрал документы в столе, не пропуская ни одного конверта, ни одной папки. Беляев тем временем продолжал:

— Всегда тяжело, когда человек уходит в расцвете сил. Вы ведь с дочерью были близки?

Вопрос прозвучал мимоходом, но за ним стоял настоящий интерес: не делилась ли она чем-нибудь с отцом? Никон Трофимович ответил ровно, не отводя глаз от гостей:

— В нашей семье не принято обсуждать служебные дела. Анна не говорила о работе ни мне, ни мужу.

Беляев, удовлетворённый ответом, склонил голову:

— Понимаю. Иногда врачи ведут личные записи, черновики статей… Её репутация была безупречна.

Тем временем Климов подошёл к платяному шкафу. Ощупывал полку за полкой, проверял швы халатов и домашней одежды.

Беляев, уловив направление его