Возвращение Гетер - Алексей Небоходов

— Могла ли Анна жаловаться на сердце? Были какие-нибудь жалобы?

— Нет, — отрезал Никон Трофимович. — Последняя диспансеризация была полгода назад. Всё в норме.

В памяти всплыли слова дочери, сказанные пару месяцев назад: «Папа, если что со мной случится, позаботься о детях…» Теперь они звучали как прощание.

Климов отступил от шкафа, опустился на колени у кровати, заглянул под неё, постучал по полу, проверяя пустоты. Поднялся и подошёл к одной из тумбочек. Там лежал потрёпанный томик Ахматовой — издание шестидесятых с заложенной страницей. Климов нахмурился, быстро достал из кармана блокнот и что-то записал.

Беляев подошёл, заглянул через плечо коллеги, брови приподнялись. Взял книгу, изучил страницу и бережно вернул на место.

— Поэзия? — спросил он Никона Трофимовича. — Анна любила стихи?

— С детства, — коротко ответил тот. — Особенно Ахматову.

Беляев согласно кивнул, затем повернулся к Климову — тот ответил коротким жестом: найдено.

— Мы закончили, — сказал Беляев официально. — Спасибо за содействие. Представители бюро похорон свяжутся с вами для согласования деталей. Всё будет организовано на высшем уровне.

Они направились к выходу. Отец Анны стоял в дверном проёме и, не отводя глаз, спросил:

— Моя дочь действительно умерла от сердечной недостаточности?

Беляев приостановился. Выдержал взгляд старика и негромко ответил:

— Официальное заключение такое. Протокол вскрытия подписал главный патологоанатом. Сомнений нет.

Это был не ответ, и Никон Трофимович это понял. Но дальше копать — не здесь и не сейчас.

Отступил в сторону, пропуская гостей в прихожую. У входной двери Беляев, застёгивая плащ, произнёс:

— Анна Никоновна была ценным работником. Если вам что-либо понадобится — звоните в любое время.

Протянул карточку без эмблем и званий — только фамилия и номер телефона. Старик принял её без единого слова и коротко склонил голову.

Когда дверь захлопнулась, он ещё вслушивался в удаляющиеся шаги. Затем медленно вернулся в гостиную, тяжело опустился в кресло и уставился на портрет дочери. Сидел без движения — старый солдат, знающий, что иногда нужно просто переждать, чтобы собраться с силами.

Наконец он встал и подошёл к телефону. Позвонил в Историко-архивный институт, попросил найти Елену Добровольскую, студентку третьего курса, и передать:

— Срочно приезжай домой. Мама умерла.

Потом позвонил в спорткомплекс «Динамо», передал те же слова Олегу Добровольскому. Последним набрал Сергея Витальевича на работе:

— Приезжай домой. Анна умерла.

Повесив трубку, старик вернулся в кресло и снова обратился лицом к портрету. Его внимание скользнуло к книжной полке под фотографией. Там, между томами классиков марксизма-ленинизма, стоял потрёпанный сборник Ахматовой. Он знал: на странице 67 подчёркнуты строки, которые дочь так и не объяснила никому:

«А если когда-нибудь в этой стране

Воздвигнуть задумают памятник мне,

Согласье на это даю торжество,

Но только с условьем — не ставить его…»

Старик вздохнул. Дочь хранила тайну, в которую не посвятила даже отца. И теперь его долг — защитить внуков.

Он достал из внутреннего кармана пиджака потёртую записную книжку, перелистал до буквы «Т» и нашёл номер, который ни разу не набирал, — номер бывшего сослуживца, который мог знать больше остальных. Палец застыл над диском телефона. Позвонить — значит снова войти в мир, от которого Никон Трофимович старался оградить внуков; не позвонить — упустить шанс узнать правду.

За окном загудела машина. Скоро должны вернуться остальные. Старик закрыл записную книжку и спрятал обратно.

— Не сейчас, — прошептал он. — Сначала нужно позаботиться о живых. А потом… разберусь с тем, что случилось с мёртвыми.

В Историко-архивном институте было тихо — там царила та рабочая тишина, которая бывает только в старых учебных заведениях. Елена склонилась над пергаментом, разбирая полустёртые буквы четырнадцатого века. Всё остальное отступило — только древний документ, чернильные линии, тусклый свет настольной лампы.

— Смотри, вот здесь явно виден характерный завиток, — шепнула соседка по парте, Таня Липницкая, ткнув карандашом в нижний угол пергамента. — Это почерк новгородской школы.

Елена кивнула, не отрываясь от лупы. В углу листа виднелось небольшое пятно, похожее на каплю воды. Откуда оно? Монах пролил питьё? Или купец, державший расписку, оставил след мокрых пальцев?

В дверь аудитории постучали. Преподаватель с седой бородкой поморщился, но отложил мел и направился к двери. В щель просунулась голова секретаря деканата Марии Степановны. Она что-то прошептала, преподаватель согласно кивнул головой и медленно повернулся к аудитории, остановив взгляд на третьем ряду.

— Добровольская, вас срочно вызывают в деканат.

Елена заметила, как он избегает встречаться с ней глазами. И добавил непривычно мягко:

— Возьмите все вещи с собой.

Студентка поднялась, чувствуя на себе десятки чужих взглядов. Пальцы не слушались, конспекты выскальзывали из рук. И по интонации преподавателя, и по заплаканному лицу Марии Степановны было ясно: случилось что-то страшное.

В деканате секретарша сразу провела Елену в кабинет декана. Тот стоял у окна, заложив руки за спину.

— Елена Сергеевна, присядьте, — он указал на стул. — Недавно звонил ваш дедушка, Никон Трофимович. Он просил передать… — декан запнулся. — Ваша мама скончалась этой ночью. Сердечный приступ во время ночной смены.

Елена смотрела на декана, но видела не его, а чёрный телефон на столе. Хотела что-то сказать, но горло перехватило.

— Я… мне нужно позвонить, — наконец выдавила она.

Декан без слов пододвинул к ней телефон. Елена набрала домашний номер, слушая длинные гудки. Трубку снял дед.

— Дедушка, это правда? — только и смогла спросить она.

— Да, Леночка. Анна умерла. Сердце. Ночью, на работе. Приезжай домой.

Трубка выскользнула из пальцев. Елена поднялась, покачнувшись. Декан что-то говорил о такси за счёт профкома, но слова доносились глухо, будто из соседней комнаты. Елена двинулась к выходу, едва переставляя ноги.

На крыльце института её накрыли слёзы — резко, неудержимо. Всё вокруг расплылось. Споткнулась на ступеньках, чуть не упала, но чьи-то руки подхватили. Старший преподаватель истории партии, шедший навстречу, что-то спрашивал — Елена не слышала. Вырвалась и побежала по улице, расталкивая прохожих.

«Мама, мамочка… Не может быть! Только не это…» — стучало в голове в такт шагам. Елена бежала к метро, сжимая в руке сумку. Из сумки выпал учебник Черепнина, но она даже не обернулась. Конспекты разлетались по тротуару, подхваченные мартовским ветром.

Елена бежала по улице 25 Октября, не