Возвращение Гетер - Алексей Небоходов

эта ровная водяная стена звука — душ за закрытой дверью. Потом вода стихла. И почти сразу раздался глухой удар, потом ещё один, сильнее. Никон Трофимович вздрогнул, но не сдвинулся с места. Сергей направился было к ванной.

— Оставь его, — негромко сказал дед. — Ему нужно выпустить это.

Из ванной раздался звон разбитого стекла, потом ещё один удар — такой, что задребезжала посуда в серванте. Елена вздрогнула и закрыла уши руками, но не произнесла ни слова. Её горе было обращённым внутрь, беззвучным. Горе Олега требовало выхода — физического, разрушительного.

Сергей подошёл к книжному шкафу, взял с полки фотографию Анны — ту, где она стояла возле больницы в белом халате. Пальцы дрожали, когда он водил ими по стеклу рамки.

— Она вчера говорила что-нибудь? — спросил отчим, не оборачиваясь. — Жаловалась на сердце? На усталость?

— Нет, — ответил дед. — Но я её почти не видел последние дни. Приходила поздно, уходила рано.

— Мама всегда так жила, — прошептала Елена сквозь слёзы. — Вечно торопилась куда-то. Всю жизнь.

В её словах прозвучала горечь — не обвинение, но констатация. Анна Никоновна была прекрасным врачом и не лучшей матерью — вечно занятая, вечно спешащая куда-то. Любящая, но недоступная.

Сергей поставил фотографию обратно, но не рассчитал движение — рамка покачнулась и упала. Стекло треснуло, прочертив диагональ через лицо Анны. Её муж стоял над треснувшей фотографией, не в силах пошевелиться.

Из ванной раздался последний удар, за которым последовал звук осыпающейся плитки и сдавленное ругательство. Потом дверь открылась, и Олег вышел — в домашних брюках и футболке, бледный, с мокрыми волосами и окровавленной рукой. Молодой человек прошёл на кухню, ни на кого не глядя. Из ванной тянуло холодом — видимо, разбил окно.

Никон Трофимович наконец сдвинулся с места. Подошёл к телефону на маленьком столике в углу гостиной и начал набирать номер.

— Это Промыслов, — сказал он в трубку. — По поводу смерти моей дочери… Да, Анна умерла. Сердце… Нет, ничего не нужно. Приходите проводить. Я сообщу дату похорон.

Он обзвонил ещё пару-тройку старых друзей. Тон был спокойным, деловитым — привычка человека, умевшего держать себя в руках при любых обстоятельствах. Но когда дед повернулся к остальным, по его щеке текла слеза — одна-единственная на морщинистом лице.

Квартира наполнилась звуками горя: приглушённые всхлипывания Елены, хлопанье кухонных шкафчиков — Олег искал бинт для разбитой руки, шаги Сергея, бесцельно бродившего из комнаты в комнату, и шуршание бумаг — Никон Трофимович перебирал документы и семейные фото, подыскивая изображение Анны для траурного фото. Каждый справлялся как мог. Каждый оплакивал своё — не только Анну, но и то, что держалось на ней: привычный порядок, уверенность, иллюзию безопасности.

Глава 3. Гостья на похоронах

Кунцевское кладбище встретило родных Анны Никоновны серой мартовской хлябью. Снег, вода и грязь смешались под ногами, чавкая при каждом шаге. Елена стояла, ощущая, как промозглая сырость проникает сквозь тонкие подошвы единственных траурных туфель. Серое небо висело низко, готовое в любой момент пролиться холодным дождём. Где-то каркнула ворона — резко, неуместно. Она вздрогнула. Гроб с телом матери, венки с траурными лентами, сосредоточенные лица кладбищенских работников, ждущих своего часа, — всё казалось нереальным сном, и проснуться было невозможно.

Сергей Витальевич крепко сжимал ладонь Елены — боялся, что без опоры не устоит ни она, ни он сам. Физическая боль от его хватки была едва заметна на фоне внутренней. Елена держалась прямо, выражение лица неподвижно — ни единого проявления боли. Безупречное самообладание — единственное наследство, полученное от матери при её жизни. Умение сохранять достоинство в любых обстоятельствах, не показывать боль, не выставлять чувства напоказ.

Никон Трофимович стоял прямо — военная выправка не подводила и сейчас. Только подбородок предательски дрожал, когда он смотрел на гроб. Открытый гроб — тёмное полированное дерево с латунными ручками. Бледные черты Анечки, аккуратно уложенные волосы, синее платье — каждая деталь до боли знакома и каждая — уже безвозвратно утеряна.

С другой стороны от Елены — Олег, бледный, с сухими покрасневшими глазами, глядящий куда-то поверх голов. За два дня с момента страшного известия не пролил ни слезинки. Только разбитое зеркало в ванной и забинтованные пальцы под тёмными перчатками говорили о крайнем душевном напряжении. Он держался отстранённо, не подпуская к себе никого со словами соболезнования, избегая чужих прикосновений.

Вокруг свежевырытой могилы собрались коллеги Анны Никоновны — врачи в строгих пальто, с неизбывной печалью на лицах. Переговаривались вполголоса, бросая сочувственные взгляды на семью. Пришли и соседи с Чистых прудов, несколько человек из института Сергея Витальевича, пара давних сослуживцев деда, несколько бывших однокурсниц.

Между могильными плитами петляли сырые дорожки. Старые берёзы, ещё голые, опустили к земле чёрные ветви. На верхушках деревьев сидели вороны…

Елена улавливала обрывки разговоров:

— Говорят, сердце…

— В сорок — совсем молодая…

— Работала на износ…

Она не вслушивалась — вся боль была сосредоточена на открытом гробе, в котором лежала мать.

Четверо кладбищенских работников в поношенных куртках держались в стороне. Гроб покоился на деревянных козлах рядом с разверстой ямой, на дне которой уже поблёскивала мартовская вода. Венки с искусственными цветами образовали пёстрый полукруг. На одном табличка: «От благодарных пациентов», на другом: «От коллектива больницы». Она всматривалась в надписи сквозь слёзы, но взор возвращался к лицу матери в гробу.

Сергей Витальевич тронул её локоть:

— Сейчас начнётся… Держись, Леночка.

В толпе Елена вдруг узнала Алину Попову. Не сразу — школьные годы остались далеко, и девочка с косичками превратилась в молодую женщину в строгом тёмном пальто и косынке, выглядевшую старше своих лет. Алина тоже её узнала, замерла на секунду, потом кивнула — коротко, сдержанно. Не подошла — не место и не время для удивлённых расспросов. Рядом с Алиной — мать, Кристина Попова, в дорогом пальто с меховым воротником и маленькой шляпке с вуалью. Елена помнила её смутно, по школьным собраниям и редким встречам. Но откуда Кристина знала маму настолько, чтобы прийти на похороны?

Оркестр из трёх музыкантов в потёртых шинелях заиграл траурный марш. Тромбон фальшивил, труба звучала надтреснуто, но все смолкли. Сотрудник райкома выступил вперёд, поправил галстук и начал речь о заслугах Анны Никоновны перед советским здравоохранением. Никон Трофимович застыл, Сергей Витальевич уткнулся взором в землю, а Олег смотрел мимо говорящего, не слыша.

Потом слово взял главврач больницы 4-го управления Минздрава — грузный, с бледными чертами, старательно вкрадчивый. В словах чувствовалась натяжка. Елена заметила, как он избегает смотреть на гроб, как нервно теребит край шарфа.