Миры Роберта Чамберса - Амброз Гвиннет Бирс

В тот день я обедал в ресторанчике неподалёку от Мискатоникского университета и вдруг услышал, что ко мне обращается знакомый голос. Я поднял голову — передо мной стоял доктор Лланфер, директор университетской библиотеки. Казалось, он чем-то расстроен и лицо его явно выдавало эту озабоченность. Я пригласил его отобедать со мной, но он отказался, однако сел за мой стол, как-то боком примостившись на краешке стула.

— Вы уже видели Пола Таттла? — отрывисто спросил он.

— Я собирался навестить его ближе к вечеру, — ответил я. — Что-то случилось?

Доктор Лланфер чуть виновато покраснел.

— Этого я не могу сказать, — осторожно ответил он. — Но в Аркхеме распускаются какие-то мерзкие слухи. И «Некрономикон» снова исчез.

— Боже праведный! Но вы, разумеется, не обвиняете в краже Пола Таттла? — воскликнул я с весёлым удивлением. — Даже не могу представить, для чего ему может понадобиться эта книга.

— И всё же она у Таттла, — стоял на своём доктор Лланфер. — Не думаю, однако, что он её украл и мне бы не хотелось, чтобы так это истолковали вы. Мне кажется, ему выдал её на руки кто-то из наших служителей, который теперь боится признаться в столь страшной ошибке. Как бы то ни было, книга не возвращена и, я боюсь, нам придётся самим идти за ней.

— Я мог бы спросить его при встрече, — предложил я.

— Заранее вам благодарен, — ответил директор с некоторой горячностью. — Насколько я понимаю, до вас ещё не дошли те слухи, которым здесь сейчас несть числа.

Я покачал головой.

— Весьма вероятно, они лишь плод чьего-то воображения, — продолжал он, всем своим видом вместе с тем показывая, что столь прозаическое объяснение он не желает или не может принять. — Суть в том, что люди, проходящие поздно ночью по Эйлсбери-роуд, слышат странные звуки, которые явно доносятся из дома Таттла.

— Какие звуки? — спросил я, не без дурного предчувствия.

— Вроде бы шаги; однако, насколько я понимаю, этого никто не может сказать точно, вот разве что один юноша описал их как «влажные» и ещё сказал, что звучат они так, словно «что-то огромное шлёпает где-то близко по грязи и воде».

К этому времени я уже позабыл о тех странных звуках, что мы с Полом Таттлом слышали ночью после кончины старого Амоса, но тут воспоминание ко мне возвратилось. Боюсь, я несколько себя выдал, поскольку доктор Лланфер заметил мой внезапный интерес, но, к счастью, предпочёл истолковать его в том смысле, что до меня и впрямь дошли какие-то местные слухи, что бы я там ни говорил. А я предпочёл не развеивать его заблуждение — но мне вдруг остро захотелось более ничего об этом деле не слышать. И я не стал расспрашивать его о дальнейших подробностях, а он в конце концов поднялся из-за стола и отправился по своим делам, ещё раз напомнив о моём обещании спросить у Пола Таттла о пропавшей книге.

Его рассказ, каким бы пустячным ни казался, стал для меня тревожным сигналом. Я не мог не припомнить многочисленные мелочи: шаги, что мы слышали, странный пункт в завещании Амоса Таттла, жуткие метаморфозы его трупа. Уже тогда в моём мозгу зародилось слабое подозрение, что во всём этом начинает проявляться некая зловещая цепь событий. Моё естественное любопытство возросло, хоть и не без известного привкуса отвращения и сознательного желания отступиться. Ко мне вернулось старое подспудное ощущение близкой трагедии, но я всё равно исполнился решимости увидеть Пола Таттла как можно скорее.

Дела в Аркхеме заняли у меня всю вторую половину дня и лишь в сумерках я оказался у массивных дубовых дверей старого дома Таттлов на Эйлсбери-роуд.

На мой довольно-таки настойчивый стук вышел сам Пол — и остановился в дверях, подняв лампу и вглядываясь в густеющую ночь.

— Хэддон! — воскликнул он, распахивая дверь шире. — Входите же!

Он действительно рад был меня видеть — я ничуть не сомневался, ибо нота воодушевления в голосе его исключала какие-либо иные предположения. Сердечность его приветствия также утвердила меня в намерении не передавать ему тех слухов, что до меня дошли, а к расспросам о «Некрономиконе» перейти, когда представится удобный повод. Я вспомнил, что незадолго до смерти дяди Таттл работал над филологическим трактатом о развитии языка индейцев сок[6] и решил сперва поинтересоваться этой работой, будто ничего важнее нынче и не было.

— Вы ужинали, я полагаю, — сказал Таттл, проводя меня через вестибюль в библиотеку.

Я ответил, что поел в Аркхеме.

Он поставил лампу на стол, заваленный книгами, отодвинув при этом на край кипу каких-то бумаг. Пригласив меня сесть, он опустился в то же кресло, с которого, очевидно, встал, чтобы открыть мне дверь. Теперь я заметил, что вид у хозяина какой-то несвежий — Таттл давно не брился. К тому же он прибавил в весе: без сомнения, следствие его научных занятий, а потому — вынужденного пребывания в четырёх стенах и недостатка физических упражнений.

— Как ваш трактат о соках? — спросил я.

— Отложил, — кратко ответил он. — Возможно, я вернусь к нему позже. Теперь же я занялся кое-чем поважнее — а насколько это важно, я пока даже не могу сказать.

Тут я заметил, что разложенные вокруг книги — отнюдь не те научные тома, что я видел на его рабочем столе в Ипсуиче; со смутным опасением я опознал в них книги, приговорённые к уничтожению в подробнейших инструкциях дяди Таттла. Это подтвердил и мимолётный взгляд на полки, зиявшие пустотами именно в тех местах, о которых говорилось в завещании.

Таттл как-то слишком нетерпеливо повернулся ко мне и понизил голос, словно боялся, что его могут подслушать:

— Дело в том, Хэддон, что это колоссально — какая необузданность воображения. Вот только я уже не уверен, что это и впрямь воображение — сильно я в этом не уверен. Я долго ломал голову над этим пунктом в дядином завещании: