Миры Брэма Стокера. Дракула. Свободные продолжения. - Вуди Аллен

Одетая в старинный венчальный наряд, прекрасная королева вампиров в полном одиночестве восседает в своём тёмном, огромном доме под присмотром безумных и ужасных предков, глядящих на неё с портретов и каждый из них продлевает через неё своё мрачное посмертное существование; она раскладывает карты Таро, неустанно выстраивая созвездия возможностей, как будто случайное выпадение карт на красной плюшевой скатерти может разом вырвать её из этой холодной комнаты с наглухо закрытыми ставнями и перенести в страну вечного лета, стереть вековую печаль той, которая воплощает в себе одновременно смерть и деву.

Голос её полон далёких отзвуков, словно эхо в подземелье; ты попал туда, откуда нет возврата, ты попал туда, откуда нет возврата. И сама она словно подземелье, наполненное эхом, система повторений, замкнутый круг. «Может ли птица петь только одну песню или её можно научить и другим?» Она проводит своим длинным, острым ногтем по прутьям клетки, в которой поёт её любимый жаворонок и пальцы её извлекают заунывный звук, похожий на звон струн сердца железной дамы. Волосы её ниспадают, как слёзы.

Большая часть замка отдана на откуп привидениям, но у неё самой есть собственные покои, состоящие из гостиной и спальни. Плотно закрытые ставни и тяжёлые бархатные шторы не дают проникнуть ни малейшему лучику солнечного света. В комнате стоит круглый столик на одной ножке, покрытый красной плюшевой скатертью, на которой она неизменно раскладывает свои карты Таро; единственный скудный источник света в этой комнате — лампа с тёмно-зелёным, почти чёрным абажуром, стоящая на каминной полке, а на побуревших красных узорчатых обоях проступают унылые пятна от дождя, который сочится сквозь прохудившуюся крышу, то тут то там оставляя после себя потускневшие, зловещие следы вроде тех, что остаются на простынях мёртвых любовников. Повсюду гниение и плесень. Незажжённая люстра настолько отяжелела от пыли, что хрустальные подвески совершенно утратили свою форму, а старательные пауки обвили углы этой богато украшенной и прогнившей комнаты своими балдахинами, опутали фарфоровые вазы на каминной полке своими мягкими, серыми сетями. Но хозяйка всего этого запустения ничего не замечает.

Она сидит в кресле, обтянутом тёмно-бордовым, изъеденным молью бархатом, у приземистого круглого стола и раскладывает карты; иногда жаворонок вдруг запоёт, но чаще всего он сидит, тоскливо нахохлившись, словно могильный холмик из грязноватых перьев. Порой графиня, бренча по прутьям решётки, заставляет его проснуться и спеть несколько музыкальных фраз: ей нравится слушать, как он поёт о том, что не в силах покинуть свой плен.

Едва лишь заходит солнце, она встаёт и идёт к столу, и, сидя за этим столом, она играет в свою терпеливую игру, пока в ней не проснётся голод, ненасытный голод. Она так красива, что красота её кажется неестественной; её красота — аномалия, изъян, ибо ни в одной из её черт нет и намёка на трогательное несовершенство, которое примиряет нас с несовершенством нашего человеческого бытия. Её красота — признак её болезни, отсутствия в ней души.

Белые руки прекрасной обитательницы тьмы направляют руку судьбы. Ногти на её руках длиннее, чем ногти древнекитайских мандаринов и заточены остро, как кинжалы. Эти ногти и зубы — прекрасные, белые как сахар — видимые знаки её судьбы, которую она мечтает обмануть, прибегая к магическим силам; её когти и зубы отточены веками на людских телах, она последний отпрыск ядовитого древа, пустившего побеги из чресел Влада Цепеша, который пировал на трупах в лесах Трансильвании.

Стены её спальни завешены чёрным атласом, расшитым жемчужными слёзами. В четырёх углах комнаты стоят погребальные урны и чаши, из которых поднимается дремотный и едкий дымок благовонных курений. Посредине — изящный катафалк из чёрного дерева в окружении длинных свечей, вставленных в огромные серебряные подсвечники. Каждое утро на рассвете графиня, одетая в белый кружевной пеньюар, чуть запятнанный кровью, забирается в свой катафалк и ложится в открытый гроб.

Раньше, чем у неё выросли молочные зубы, какой-то православный священник с волосами, собранными на затылке в пучок, всадил кол в её кровожадного отца на одном из перекрёстков в Карпатских горах. Когда в него вонзился кол, зловещий граф прокричал: «Носферату умер — да здравствует Носферату!» И теперь ей принадлежат все населённые призраками леса и таинственные жилища в его обширном поместье; по наследству к ней перешло командование армией теней, которые населяют деревню у подножия её замка, проскальзывают в леса под видом сов, летучих мышей и лисиц, заставляют сворачиваться молоко и не дают сбиваться маслу, ночь напролёт гонят лошадей на дикой охоте, так что к утру от тех остаются лишь кожа да кости, досуха выдаивают коров, а главное, мучают созревающих дев приступами слабости, брожением в крови и расстройствами воображения.

Но сама графиня равнодушна к своей потусторонней власти, словно та ей лишь пригрезилась. В своих грёзах она желала бы стать человеком, но не знает, возможно ли такое. Карты Таро всегда ложатся одинаково, неизменно открывая тот же расклад: Верховная Жрица, Смерть, Башня, разбитая молнией — мудрость, гибель, разрушение.

В безлунные ночи её надзирательница позволяет ей прогуляться по саду. Этот сад, место чрезвычайно мрачное, невероятно похож на погост, а розы, посаженные когда-то её покойной матерью, выросли теперь в огромную колючую стену, за которой она заточена в своём родовом замке. Дверь чёрного хода открывается, и графиня, принюхиваясь к воздуху, начинает выть. Затем она встаёт на четыре лапы. Припадая к земле и дрожа, она берёт след своей жертвы. Какое наслаждение слышать хруст нежных косточек кроликов и других пушистых мелких зверюшек, которых она молниеносно настигает на своих четырёх; тихо поскуливая, она крадучись вернётся домой и на щеках её будут пятна крови. В спальне она наливает воду из кувшина в таз и с капризной брезгливостью кошки умывает лицо.

Ненасытный образ ночной охотницы в зловещем саду, то припадающей к земле, то прыгающей, является обрамлением её обычных тревожных ночных хождений и жизни, подражающей настоящей жизни. Глаза этого ночного существа расширяются и вспыхивают. Работая когтями и зубами, она набрасывается и вгрызается, но ничто не может утешить её в её призрачном существовании, ничто. И тогда она вновь прибегает к убаюкивающей магии Таро, тасует карты, раскладывает их, читает по ним судьбу, затем со вздохом собирает вновь и снова тасует, выстраивая бесконечные догадки о будущем, которое неотвратимо грядёт.

Немая старуха присматривает, чтобы она ни в коем случае не видела солнечного света,