Миры Брэма Стокера. Дракула. Свободные продолжения. - Вуди Аллен

Миры Брэма Стокера. Дракула. Свободные продолжения

Авторы проекта: mikle_69, BertranD.

Составление: mikle_69, BertranD, Sansa

Обложка сборника: mikle_69

Гвендолин Кайст.

Восемь моих убийц (отрывок из дневника Люси Вестенра)

Gwendolyn Kiste. "The Eight People Who Murdered Me (Excerpt from Lucy Westenra's Diary)", 2019

1. Ты

Всё начинается с жертвы — с укуса в шею. Не думаю, что когда-нибудь его забуду. Не надейся, даже на секунду, что тебе сойдёт это с рук. Другие тоже участвовали, но виноват по большому счёту ты.

Ведь это ты подходишь ко мне, когда я остаюсь одна — девочка на ярмарке гоблинов[1], чьих сокровищ лучше не трогать. Этим вечером мама даёт очередной званый ужин — всё ради меня. Она хочет найти мне идеального супруга. Ей не важно, что я об этом думаю. Никого мои слова не интересуют, и я просто выскальзываю в заднюю дверь. Иду по вечернему городу, мимо вокзала с грустным многоголосьем свистков, и дальше — по мощеным улицам, вдоль которых стоят припозднившиеся торговцы.

— Ищешь чего, красавица? — вопрошают они, кривя губы в фальшивых улыбках. Каждый предлагает мне безделушки для решения проблем, которых у меня нет.

Нервные пальцы сами собой сплетаются у меня на груди, я оборачиваюсь и замечаю тебя. В углу, под газовым фонарём. В твоём голосе сладость, способная свести всех детей Лондона в безымянные могилы.

— Добрый вечер, мисс Люси, — шепчешь ты, и моя кожа гудит в ответ. Я не спрашиваю, откуда ты меня знаешь. Должна бы, и сразу, только вижу в тебе не вопрос, а ответ — возможность сбежать от повседневности, скуки в гостиных, поклонников и будущего, в котором я продам своё имя и свободу за титул.

Жена. Мать. Ничего больше.

Ты притворяешься, что знаешь другой путь. Мгновением позже мы сидим бок о бок на железной скамье в парке, и ты рассказываешь о себе всё. Откуда ты, как приплыл из Европы на корабле, названном в честь матери Персефоны — женщины, познавшей утрату. Я вижу боль потери и в твоих глазах. Кажется, ты понимаешь меня, как никто, словно мы встречались уже тысячу раз, и я склоняюсь к тебе и шепчу о своих тайнах. Я жажду чего-то большего — того, что ты безмолвно мне обещаешь. Может, ты и чужестранец, но говорить с тобой легче, чем с лучшей подругой.

Луна плывёт по небу, ты подаешь мне руку, и мы начинаем танцевать — медленно, как во сне, под музыку, которой никто больше не слышит.

— Не отпускай меня, — говорю я, и ты улыбаешься. Моё желание сбудется, хотя и иначе, чем я думаю.

Дыхание у тебя сладкое, как марципан. Ты обнимаешь меня — одна рука лежит на плече, другая — на талии. Мы так близки, что мне трудно дышать. Просто невозможно. Ни вздохнуть, ни пошевелиться, ни вскрикнуть.

Когда ты заканчиваешь, я возвращаюсь домой. В голове тяжесть, перед глазами плывёт, приём давно закончился, в доме — тишина. В спальне всё кажется чужим: и старые обои с цветочным узором, и туалетный столик с подсвечником и две кровати с балдахином — одна — моя, на другой клубочком свернулась подруга.

— Мина? — спрашиваю я, и голос ломается. Руки у меня красные — от собственной крови. Она уже крепко спит. Я не хочу её будить, даже если б могла рассказать о том, что ты со мной сделал.

2. Мама

Она могла бы предупредить меня.

Могла зашить кресты во все мои корсеты и поить чаем с вербеной, чтобы он потёк по моим жилам, и ты от меня отшатнулся.

Ещё лучше, если бы она взяла за руку меня, а я — Мину, и мы сбежали вместе — за стены этого города, за Карпатские горы — далеко-далеко, куда мужчины не решатся ступить.

Но она сделала по-другому. Ни одна мать не стала бы заниматься подобными глупостями. Её готовили к жизни в реальном мире — нас, наверное, тоже. Не думаю, что стоило ждать чего-то ещё.

(Об отце с его распухшим банковским счётом и грязью под ногтями и говорить нечего. Иногда мужчины страшнее чудовищ).

3. Лучшая подруга

Мина, милая Мина, свет моих очей. Даже если бы мама не пошла с нами, мы бы всё равно могли сбежать из этого города смерти. Мы всегда этого хотели.

— Сбежим сегодня? — спросила я, когда мы были просто девчонками, не знавшими мира и потому бесстрашными.

— Завтра, — шептала она, и мы смеялись и танцевали в садовом лабиринте, взявшись за руки, с цветами глицинии в волосах.

Многие годы я верила, что это завтра придёт. Вместо него наступает сегодня, утро, когда Мина замечает стальной блеск в моих глазах, нежданную перемену во мне, всё из-за тебя.

И только качает головой.

— Мы больше не дети, Люси, — говорит она. Думаю, это значит, что мы не можем больше мечтать.

На ночь я запираю окно спальни, но это тебя не остановит. Я никогда не приглашала тебя в дом, но теперь ты повсюду. Твоя тень столь же бесплотна и тяжела, как августовский зной.

— Здравствуй, любовь моя, — шепчешь ты во тьме, и твой голос нежен, но достаточно силён, чтобы заглушить трепет моего сердца. Ты не спрашиваешь, чего хочу я. Тебя это не волнует.

В твоих холодных объятиях, я, запрокинув голову, слушаю влетевший в открытое окно печальный свисток поезда, пока пассажиры в красных шелках и серых цилиндрах снуют по вокзалу, уезжая и возвращаясь из мест, где мне не бывать.

— Я могу взять тебя, куда скажешь, — говоришь ты. Твои губы влажно блестят, и мне хочется тебе верить, но я знаю правду, даже если это ничего уже не изменит.

На соседней кровати Мина тонет в чёрных глубинах сна, и когда ты приникаешь губами к моему горлу, я тянусь к ней сквозь мрак, но она могла бы находиться хоть в тысяче миль отсюда.

Мина не такая, как я. Она не стала бы гулять по ночам и слушать твою ложь.