Миры Брэма Стокера. Дракула. Свободные продолжения. - Вуди Аллен

(Даже выводя эти слова, я знаю, что Мина не виновата. Она просто сделала то, чего от неё ждали: отбросила мечты и прежнее имя, выбрала мужа. Есть грехи чернее. Твои грехи).

4. Жених

Я должна кого-нибудь выбрать. Таковы правила.

Мама устраивает новые приёмы в мою честь, и мужчины слетаются в наш дом, словно стервятники, ждут в уголках гостиной. Все они готовы упасть передо мной на колени, как будто это я решаю их судьбу, а не они мою.

— Выберите меня, мисс Люси. — Их голоса отражаются от стен, настигают, где бы я ни спряталась. Никто не замечает, какая я бледная, как запали мои глаза, и что мне, возможно, нужен хороший врач, а не подходящий холостяк.

— Хватит, — хочу сказать я, но они обступают и терзают меня, и тогда я зажмуриваюсь, кружусь и говорю «да» первому, кого вижу.

Он не хуже других. Пожалуй, этот так называемый благородный лорд даже хорош. Он скучный и пресный, как вчерашняя овсянка, а значит, я могу надеяться на спокойную жизнь. Возможно, с ним мне не грозит кулак, ремень или грубая ладонь, которая будет удерживать меня, пока я кричу, пока не пойму, что кричать напрасно, пока раз и навсегда не онемею.

Это безопасный выбор. И всё же, едва он надевает кольцо мне на палец, я чувствую себя птицей в золотой клетке. Мои мечты бледнеют — бесплотные, как туман, с которым ты приходишь сюда.

Перед сном я снова закрываю окно, и на сей раз ты не возвращаешься. Тебе нужна новая жертва. Я надеюсь, что теперь мне ничего не грозит, что худшее позади, но пока я сплю, исчезает Мина — уходит на собственную свадьбу-похороны.

Она оставляет записку на туалетном столике. Удачи, милая Люси. Словно вся удача в Англии могла спасти нас от этого.

Следующий вечер проходит, как во сне. Внутри пустота, тело болит, я не слышу ни слов матери о будущей свадьбе, ни бессмысленных обещаний жениха. В саду цветёт вистерия, но аромат тает в воздухе — я не чувствую его, как и всего остального.

После полуночи я выбираюсь из постели и крадусь через комнату. В животе свинцовая тяжесть. Последней спичкой я зажигаю свечи и в сотый раз читаю записку Мины, будто у неё есть иной, тайный смысл. Но нет, три слова неизменны и всё так же пусты. Моё сердце сжимается, тяжёлое, как камень, я смотрю в зеркало и мертвею.

Меня почти нет. Ни там, ни тут. Стон срывается с губ, когда, на моих глазах, отражение покидает меня. Оно поступает не как нормальный двойник, не пропадает сразу. Вместо этого я сижу перед зеркалом с кровоточащим сердцем и смотрю, как оно блёкнет. Часы идут, и я ухожу в небытие, становлюсь серой и прозрачной. К утру я исчезну. Останется только тело. Меня быстро забудут, я превращусь в сноску в чьей-то чужой истории.

На заре, почти растаяв, я снова кричу, на этот раз громче. Где бы ты ни был, ты не слышишь меня, но весь дом просыпается.

— Люси? — Я слышу мамины шаги в коридоре, но не отвечаю ей.

Это не может быть правдой. Я так не умру. Дрожащими руками я поднимаю подсвечник и подношу его к остаткам отражения. Лучше не становится. Ничто меня уже не спасёт.

Свечи падают на пол, огонь бежит по коврику, и я забиваюсь в угол, не в силах вздохнуть. Мама наконец врывается внутрь и кричит, увидев меня, вернее то, во что я превращаюсь. Она баррикадирует дверь и начинает звать на помощь. Тогда появляется худший из них.

5. Нездешний доктор

Утром я просыпаюсь и вижу мужчину с тяжёлым кожаным саквояжем. Его слова ещё тяжелей — голос разносится по лестнице, серебряной пулей отскакивая от желтоватых обоев.

— Анемия, — произносит он первую из многих лжей и сбрасывает на пол пальто с меховым воротником. — Это поправимо.

Я так и не узнаю его имени, он говорит про меня, около меня, никогда не снисходя до меня. Нет причин думать, что это изменится. Учёный в лаборатории не представляется лягушке в формальдегиде, зачем же знаменитому доктору здороваться с бледной девушкой, привязанной к кровати с балдахином? Я хуже любой подопытной особи. Просто спросите маму.

— Она никогда не слушалась, никогда не делала, что должно, — рыдает она в прихожей, а мой жених обнимает её.

— Всё будет хорошо, — говорит он, и я гадаю, для кого именно. Конечно, не для меня, не теперь, когда доктор вводит мне в вены жесткие трубки и зовёт моих бывших поклонников в комнату.

— Уйдите, — шепчу я, но дом леденеет, и никто не слышит моих слов.

Мама покачивается в дверях — по красным щекам бегут слёзы, мужчины прижимают меня к матрасу. Один за другим, по очереди, они расстегивают накрахмаленные рубашки. Капельки пота блестят над губами, когда они закачивают кровь мне в тело, наполняя меня. Переливание, так они говорят. Я назову это иначе.

— Хватит, — прошу я, но лица у них раскрасневшиеся и довольные, мои желания им безразличны.

6. Я

Как бы то ни было, я в это не верю. Не хочу верить, не важно, сколько раз они скажут, что стоило быть осмотрительней.

— Если бы она оставалась дома, — говорит мама.

— Если бы она раньше вышла замуж, — говорит лучшая подруга.

— Если бы она была не такой сложной пациенткой, — говорит нездешний доктор.

— Если бы она сказала «да» мне, — говорят все отвергнутые поклонники.

Они ошибаются, должны ошибаться. Их ядовитая кровь в моих венах, но я не прошу прощения ни у мужчин, ни у бога за то, о чём не сожалею. Когда последний вздох срывается с губ, я не ненавижу себя за слишком громкий смех в саду, гостиной или на улицах, за то, что запрокидывала голову и кричала от восторга, рискуя расколоть небо и смутить общество. Я умерла, но не буду сворачиваться в клубочек и тихо плакать в своей гробнице, веря, что затяни я корсет чуть потуже, держись я ровнее, и мама бы мной гордилась.

Я никогда не раскаивалась в том, что ставили мне в вину, не слушала, если говорили, что жизнь — тяжкая ноша, и в мире нет места для глупышек-мечтательниц вроде меня.

Как я уже сказала, ничего подобного я не сделаю, а значит, и говорить об этом не стоит.

7. Безликая толпа

Они приходят ночью, когда мой склеп безмолвствует. Может, это один или два человека, а может, все