Свидетель - Коллектив авторов

так мне и раньше хотелось – никогда не был трезвенником, тут очень вкусная вода и отличные серые простыни, а стол и стул просто улёт, у меня даже не скрипит кровать, прикиньте. Вашу мать, я хочу еще пожить здесь! Честное слово, постараюсь не быть в тягость, могу что-нибудь починить, или пить меньше воды, или мы можем меньше беседовать. Но мне невозможно вернуться в пустой дом. Потому что я теперь гондон (про окурок промолчу, ага). Можете вытурить меня, например, в ноябре, только не в мае. В мае так много дней, и каждый очень длинный, в мае просто бесконечные дни, – и я выхожу из кабинета.

До комнаты меня сопровождает карлик. Карлик в натуральную величину, головастый, кривоногий, и сначала мне показалось, что у коротышки по четыре пальца на руках. Но нет, по пять! Я считал! Это точно какое-то благотворительное заведение, в таких принимают на работу карликов и мексиканцев, чтобы меньше платить налогов. Логика просто железная: чем ниже карлик, тем ниже налоги. Про мексиканцев наверняка не знаю, но их можно кормить одними бобами и кукурузой. Карлик едва достает мне до бедра – очень выгодный экземпляр для налогообложения. Как бедняге дотянуться до выключателя в сортире, например, рыбзавода? Вот-вот, не с обоссанными же ботинками потом ходить среди обычных работяг? А здесь всегда и везде горит свет, тусклый, но струю направить хватит. Я зову карлика Верзила. Тогда у него становится чуть менее участливая рожа.

Идем по длинному серому коридору, а навстречу нам хромая на обе ноги, но очень симпатичная девушка тащит под руку к Главному какого-то старого хрена. Хрен плачет и причитает: «Руби, Руби, детка, иди к папочке».

– Руби – его жена, дочь? – спрашиваю.

– Собачка, мальтийская болонка, тринадцать лет. Генри очень переживает, что забыл покормить ее, – девушка так мило улыбается, что хочу оттолкнуть старого хрена по имени Генри, пусть, черт дери, хромоножка теперь поведет под руку меня.

У меня нет собаки, но я же мечтал в детстве о добермане.

– Сколько ему лет? – типа хочу еще немного узнать о судьбе Генри, ага.

– Девяносто четыре, – отвечает девушка. – Генри был во Вьетнаме. У него есть медаль.

– А сейчас его так сильно беспокоит дряхлая болонка? – я впервые смеюсь в «пепельнице».

– Нам пора, Джексон. Не надо лезть в чужие дела, ты со своими-то не можешь разобраться уже две недели, – Верзила прямо-таки повис на моей серой пижаме, карлики очень цепкие, да.

Чего это не могу разобраться?! Могу.

– Скажите бравому Генри, что болонка – это фигня по сравнению с выжженной напалмом деревней, за которую он наверняка и получил медаль. Мне всего-то тридцать два, а у меня уже погибли жена и трое детей, а зачала меня мать под пристальным взглядом Майкла Джексона, однако я не распускаю сопли…

Девушка всхлипывает и сбегает, бросив причитающего Генри посреди длинного коридора.

– Новенькая, но ничего, привыкнет. Ну зачем ты так? Этот Генри даже не помнит, что ел вчера на обед. У него Альцгеймер.

Нам приходится тащить Генри самим.

– Вы не видели мою маленькую Руби? – спрашивает бравый хрен периодически то меня, то Верзилу. – У нее розовый ошейник.

Верзила скорбно качает головой. Я тоже пару раз так делаю, но все-таки не выдерживаю и говорю:

– Я видел твою маленькую Руби в розовом ошейнике. Не расстраивайся, Генри. С ней все в порядке. Она во Вьетнаме, – а потом разворачиваюсь и почти бегу в комнату, на двери которой мое бумажное имя и фамилия в потрепанном пластиковом файле. Ощущение такое, что имени нет вовсе, но зато две фамилии. Или фамилия и пачка сигарет. Пустая, правда, теперь пачка. А я – окурок в пепельнице.

Потом в сером четырехугольном минимализме долго жалею себя: мне не девяносто четыре и я не альцгеймермен. Даже скорблю, что не был во Вьетнаме. Тогда я никак не мог бы вспомнить ужасы войны, а симпатичная хромая девушка держала бы мой качественный тремор в своей горячей руке и поправляла бы серую подушку, наклоняясь низко-низко и касаясь волосами старческой пошлой ухмылочки. За окном простиралось бы прекрасное серое ничего, ибо там и правда ничего, просто серый туман или сигаретный дым. А утром я даже не вспомнил бы, твердый у меня был вечером стул или жидкий. Но, увы, я всё помню. До мельчайших деталей.

Лили не всегда была толстухой. А я никогда не был красавцем (так считала моя мать, у нее высокие эстетические идеалы, да). Но, даже когда Лили стала втрое шире, я никогда не ходил налево. Лили ведь растолстела от детей. От моих детей. От наших детей. Когда я впервые привел Лили домой, чтобы познакомить с единственным членом семьи, мать отнеслась к ней холодно, подвела к последнему постеру Майкла и сказала:

– Он умер, – и это была правда. А вот после мама соврала: – Мой сын тоже замечательно поет и хочет стать юристом.

– Мне очень жаль, мэм, – ответила Лили.

Всегда ценил жену за немногословность.

Пока Лили смотрела старые постеры с немного помятым Майклом и листала семейный альбом, сидя в гостиной на диване, я помогал матери на кухне.

– Неужели на рыбзаводе никого не нашлось лучше для моего славного Джексона? – разливая лимонад, спросила она с такой открытой материнской ревностью.

– Остальные вообще китаянки, – честно признался я. – Мам, Лили хорошая, и она беременна.

– Это точно твой ребенок?

Я тогда ненавидел мать целую минуту. Это была очень-очень долгая минута. Бывает быстрая жизнь, а бывают долгие минуты.

– Тот гондон точно был моим отцом? Мам, Лили хорошая. Правда.

Потом Лили и мама поговорили о предстоящей свадьбе, о яркой жизни и неинтересной смерти настенного идола, о моей ранней плеши, о том, что Лили обязательно родит будущего юриста, а после вместе помыли посуду. В общем, подружились.

Вместо юриста Лили родила Кэтти. Потом родилась Марша. Хорошие обычные девочки с очень средними способностями. Самые лучшие в мире девочки со средними способностями. И только после родился Эрл. Первые три года сын вообще не говорил, а потом сильно заикался. Всем стало понятно, что юристов в роду Данхиллов не будет. Как-то навестили мать (мы ведь жили в разных городах), та прижала внука к груди, заставила хорошенько высморкаться в клетчатый платок и бодро сказала:

– Эрл – отличное имя для строителя! И говорить много не надо. Эй, Эрл, ты