Свидетель - Коллектив авторов

заживо, потому что не собирались уходить. Им просто некуда было идти: или на рыбзавод, или в коммунизм. До коммунизма было намного дальше. К тому же начальник смены по дешевке сплавлял им молоки, в Китае едят молоки, в Китае вообще всё едят. Болонку Руби съели бы, бедный Генри.

– Не отвлекайтесь. Кстати, Генри выписали пару дней назад, – сообщает Главный. – Он правильно пил воду.

– У Генри Альцгеймер, он счастливый хрен и ветеран «Агента Оранджа» с напалмом, – напоминаю я и продолжаю.

Лили приготовила много сэндвичей. С курицей, с ветчиной, с тунцом. С тунцом – для детей. Я надеялся, что они никогда не будут работать на рыбзаводе. Но мы так и не съели ни одного. Мы взяли мяч – для меня и Эрла – погонять в футбол, а для девочек бадминтон. А еще гамак, чтобы растянуть между деревьями. Пледы, кофе, печенье, фрукты, колу… Ничего не понадобилось.

Первую остановку сделали километров через тридцать. Там была заправка и минимаркет. Еды у нас было до черта, но Лили вздумалось почитать журнал. Журнал мод, ага. Вы когда-нибудь листали такие журналы? Там же, мать его, совершенно нечего читать. Думаю, Лили просто хотела посмотреть на тощих девиц, разодетых в пестрые тряпки, чтобы лишний раз понять, какая она сама безнадежная толстуха. Я люблю называть вещи своими именами: толстух толстухами, карликов карликами. Но вашего волонтера я назвал Верзилой. Ну так вот, мы купили глянцевых тощих девиц, пристегнулись, у нас ремни безопасности на каждом сиденье, я же работал как-то в автосервисе, да и дело это несложное: ремень – это вам не шрус, не кардан, не электрика…

– Не отвлекайтесь. Продолжайте.

Погода была замечательная. Не было еще той жары, когда хочется оттолкнуть продавца мороженого от прилавка и засунуть голову во фруктовый лед. Ни облачка. Слепило. А очки я не взял. У меня вообще-то нет солнцезащитных очков, они мне не идут. У меня лысина, а это еще то зрелище, не хотел лишний раз привлекать к себе внимание. Очки и лысина – это уже перебор. Раньше я носил кепку, но под кепкой плешь растет значительно лучше, там для плеши подходящие температура и влажность, поэтому стараюсь ее проветривать. Слепило, да, сильно слепило. Дети пели песню. Их бабушка научила, а кто ж еще? «Dirty Diana». Моя мать считает, что все песни Майкла годятся для того, чтобы петь их и взрослым, и детям.

– Это важная деталь? Как вы сами считаете? – Главному явно не нравится«Dirty Diana». – Итак, вы едете, и все хорошо. Дальше.

Да, все было неплохо. Потом дети захотели в туалет. Так уж они устроены, ребятишки, – если захочет один, то и другие тоже, за компанию. Пришлось снова заезжать на заправку. Лили повела всех в туалет. Они быстро управились. И уже шли к машине.

И тут на эту гребаную заправку приехала Джуди Уокер. Я сразу ее узнал, лишь вышла из машины. Даже не изменилась со школы. Не хотел столкнуться с ней нос к носу. Джуди была все так же красива, у нее была дорогая тачка и собачка, которую надо носить под мышкой. Мальтийскую болонку тоже носят под мышкой? Если да, то понятно, почему Генри ее так не хватает. Так вот. Было видно, что у Джуди все супер. У меня тоже все было хорошо, но хорошо совсем по-другому, Джуди этого бы никогда не поняла. Я видел, как она сморщилась, когда увидела Лили. Тогда представил, что Джуди скажет о моей мерзкой лысине и ржавой машине.

– Вам было так важно мнение Джуди?

Нет. Дело не в ее мнении. Я боялся, что сам увижу себя и Лили такими, какие мы есть. Я ведь от тоски по Джуди обратил внимание на Лили. Это потом у нас родилась Кэтти. А сначала просто хотел забыть Джуди, хоть с кем. Вы любили когда-нибудь?

– Разумеется. Скажите, Джексон, после того как Джуди над вами посмеялась, опозорила перед всей школой и отвергла, вы продолжали любить ее? Вы не переставали любить Джуди Уокер ни на минуту? Правда? – Коп задает такие сложные вопросы, что чувствую себя преступником.

Да. Я понял это там, на стоянке. Что женился по глупости, по залету, на некрасивой нелюбимой женщине, которая родила мне детей. Я пытался сбежать от себя, от своей мерзкой лысины, от ржавой тачки, от чокнутой матери, помешанной на Майкле. Боялся, что, если Джуди подойдет ко мне и улыбнется, тут же стану, мать его, гондоном. Поэтому отвернулся, дождался, когда Лили и дети окажутся в машине, сел и помчался прочь. От самого себя. Мы проехали пару километров, я давил на газ, не смотрел на спидометр, хотел назад, в свою убогую жизнь, на семейный пикник у озера, мне просто было не до ремня безопасности. Поворот налево, удар, дальше вы знаете. Я вылетел через лобовое стекло, но встал, мне даже не было больно, а вокруг все пылало. Я стоял в огненном кольце и видел, как в машине горят мои дети и Лили с журналом мод в руках. Я пошел к ним сквозь огонь, а потом очнулся здесь. В комнате, в которой живу сейчас, рядом со мной сидел карлик. Скажите, почему вы не платите денег Верзиле, знаете, сколько зарабатывают карлики в цирке?

Главный протягивает стакан воды. Пью. Глоток за глотком. Меня зовут Джексон Данхилл… Подходит к серому шкафу и достает серую папку.

– Вы помните все дни рождения жены и детей? – Копы всегда задают глупые вопросы, на то они и копы.

– И все подарки, которые подарил, – отвечаю заранее.

Серая тень протягивает фотографию. Сколько лет мы с Лили не распечатывали фотки? Но здесь свои методы. Смотрю на снимок. За столом сидит моя семья, в распахнутое окно нагло лезет сирень, мать прислонилась к дверному косяку, бледная, как Майкл. На столе салат, жареная курица, перед пирогом со свечами Марша – с эффектом красных глаз. А я, понятное дело, снимаю.

– Вам ничего не кажется странным, Джексон?

– И подозрительным тоже не кажется. – А сам чуть не плачу, почему не замечал, что мать выглядит уставшей, у нее же огромные черные круги под глазами (панда-мать, а не Джексон-гёрлз). – Мы поедим салат и курицу, а потом Марша задует свечи, мы уже подарили дочери новый джемпер и ролики, видите, она его надела, но выглядит не очень-то довольной. Вот только зачем сидеть