Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

пожилого ублюдка. Никаких проблем с выстрелом в упор возникнуть не должно – особенно если подонок вошел в раж. Может, если ты решишься на этот шаг, другие тебя наконец-то зауважают. Может, станут тебя бояться. Ты сделаешься лидером группы. Девчушка будет тебе так благодарна, что…

Ты выбрасываешь эту мысль – извращенно-бредовую фантазию – из головы.

Некоторое время спустя старик выходит из комнаты. Он один, и при его виде у тебя сердце уходит в пятки: вид у него такой, будто он убил ее. Но нет, старик указывает на байкера – тот сидит за пыльной стойкой – и говорит:

– Ну, теперь ты давай. Можно.

И байкер внезапно весь бледнеет и начинает мямлить, дико вращая глазами:

– Я… я не знаю, мне… да не нужно мне это, боже. – Весь гортанный мужественный тон покинул его голос, и теперь он звучит как испуганный ребенок. – Не в настроении я, понял, ты, хрыч? Я так устал, что еле голову прямо держу. Не приставай ко мне. В другой раз!..

Пожав плечами, старик поворачивается к тебе.

– Ну тогда давай ты, пацан. Не строй из себя моралиста – я-то знаю, что тебе нужно. По твоим глазам видно. – Заговорщически понизив голос, он говорит: – Она тугая, приятель. Как задница Девы Марии.

Ты открываешь рот, чтобы послать его подальше, но вместо этого обнаруживаешь, что откладываешь винтовку и встаешь. Охваченный внутренним ужасом, ты наблюдаешь, как ноги несут тебя вперед. Ты рассеянно вытираешь холодные, потные ладони о бедра своих грязных джинсов. Испорченные подошвы твоих кроссовок скрипят по деревянному полу.

– Молодец, пацан! – подбадривает тебя старик. – Я в тебе не сомневался. Ты не тушуйся, она уже смекнула, что к чему. Я ее, так сказать, настроил, подготовил… примет тебя и даже не пикнет!

Твои ноги продолжают двигаться вопреки сигналам от головы. Избегая смотреть старику в глаза, ты минуешь его и направляешься в подсобку. Рука, тоже решившая, что ей виднее, чем мозгу, протягивается – и закрывает за тобой дверь.

Девчонка лежит на полу. Она приподнялась на локтях, глядя на тебя пустыми глазами. Ее шорты валяются в нескольких футах от тебя. Ручейки слез текут по ее лицу, оставляя полосы на грязи и копоти, покрывших лицо. Ее губа рассечена и кровоточит. Из правой ноздри сочится тонкая красная струйка. Между ног у нее – грязно-розовая смесь крови и стариковского семени.

Зрелище не бьет тебя под дых, не повергает в ужас. Именно этого ты и ждал.

Нет, что тебя по-настоящему огорошило – так это вид ее толстовки с капюшоном.

От ее белоснежной чистоты не осталось и следа. Пятна грязи, оставшиеся после сальных пальцев старика, испещрили ткань. На слабой выпуклости правой груди – отчетливый отпечаток грязной ладони. Маленькие пятнышки крови, вероятно, натекшей из царапин на ее лице, украшают ворот. Шнурок, стяжающий капюшон, вытащен и свободно свисает с бледного горла. Кожа вокруг шнурка – покрасневшая.

Ты стоишь и долго смотришь на нее сверху вниз. Думаешь обо всех тех отвратительных вещах, которых навидался за последний год. Обо всех убийствах, страданиях и болезнях.

Первое, что ты увидел, когда все только-только началось – когда ты понял, что мир встал с ног на голову и уже не будет прежним, – женщину, которая с криком бежала через парковку супермаркета, преследуемая тремя своими маленькими детьми. В какой-то момент несчастная подвернула ногу, и выводок, скрежеща зубами, набросился на нее. Ты и знать тогда не знал, что из одного человека способно вылиться столько крови. Ты стоял довольно близко – и услышал, как она кричит: «Прошу, не надо, я же ваша мама, вы любите меня!» И, возможно, они когда-то и впрямь любили ее – но мир изменился, и теперь ничто не мешало им запихивать куски ее мяса в свои рычащие пасти.

Тот образ долго оставался самым ужасным, самым душераздирающим в твоей памяти.

Но когда ты смотришь сверху вниз на эту дрожащую девчонку в испорченной толстовке, женщина на парковке почему-то кажется совершенно несущественной по сравнению с ней.

Когда ты наконец падаешь на колени и начинаешь ползти к ней, твои глаза жгут слезы. Она вздрагивает и напрягается, но не отстраняется. Ты легко кладешь руки на ее тонкую талию и притягиваешь ее к себе.

А затем, зарывшись лицом в ее спутанные волосы, начинаешь плакать.

Сперва ее тело остается неподвижным, но через несколько мгновений напряжение уходит из него – и она обнимает тебя в ответ, и уже вскоре плачете вы оба.

Рептилия

Ты всегда придерживаешь для них дверь и подмигиваешь, когда они улыбаются с притворной благодарностью. Никому больше нет дела до рыцарства, но большинство из них достаточно вежливы, чтобы притворяться, будто им это самое дело есть.

– Вверх по лестнице, – говоришь ты им, кладя руку очередной гостье на пояс и направляя ее вперед. – Первая дверь налево.

Они неизменно отмечают опрятность квартиры – и бодрящий, свежий запах освежителя воздуха (аромат «тропический»), призванного заглушить застойную сигаретную вонь. Ты им обычно предлагаешь выпить, но все, как правило, отказываются – оно и к лучшему. Ты вообще презираешь любезности; свидание за кофе, ужином или с походом в кино – тяжкий по твоим меркам труд.

В большинстве случаев ты можешь раздеть их за шесть – одиннадцать минут, как только затащишь в спальню. Или где-то за пятнадцать, если они принимают-таки твое приглашение выпить. За четверть часа – если они начнут просить денег. Но последнее, к их чести, случается не так уж и часто. Тебе это нравится в современных девушках – они в чем-то куда бескорыстнее, хотя нарастили меркантильность в других, каких-то совсем уж эфемерных, на твой взгляд, вопросах.

Следующая часть, как правило, такая же утомительная, как и организация свидания. Судорожные, жадные поцелуи, переплетение конечностей, пружины кровати, которые визжат, как страдающие свиньи. Вздохи, тяжелое дыхание, прыгающая вверх-вниз спинка кровати… царапающие ногти, поджатые пальцы ног и бедра, которые сжимают твою талию, как тиски. А затем этот последний, взрывоопасно ужасный момент, изобилующий стонами, воплями, твоим одышливым рычанием, после которого ты раскидываешься на влажных простынях, тянешься к сигаретам, ныряешь в мутный, но комфортный омут отвращения к самому себе.

Бывает, тебе попадаются какие-нибудь весьма сопливые и сентиментальные, которые еще и плачут после всего случившегося (зачем, бога ради? их что, ножом покромсали?) – с такими тяжело, но ты худо-бедно научился мириться с подобным диковинным явлением. Может, и ты бы плакал, если бы мог, но не по тем же причинам, что эти