Тихое - Евгений Огнев

Саня кивнул.

– Я жил в Тихом, – признался журналист. – И в общем… Такое себе у меня было детство.

Пашка понимающе кивнул и таки открыл коньяк.

Под ритмичный стук колес Саня даже не смог уловить момент, когда начал засыпать. Вроде только что они с фотографом что-то такое обсуждали… Анекдот он рассказывал какой, что ли? И вдруг Саня понял, что он спит, но снится ему, как он едет с Пашкой в этом самом поезде. Не считая звуков движения состава, в вагоне тихо. Не считая фонарей, которые они иногда проезжают, – темно.

Саня лежит и не двигается… Вроде бы… Или нет? «Камера», снимающая его сон, взлетает выше, поднимается над облаками и еще дальше… Она покидает атмосферу, летит сквозь черноту космоса и наконец застывает. И Саня видит Землю, которая вращается вокруг Солнца, и окончательно понимает, как он заблуждался. Он движется, черт, да еще как! Вместе с планетой он несется сквозь пространство со скоростью тридцать тысяч километров! В секунду! Куда быстрее звука. Скорость просто невозможная! Его хрупкое тело из мяса и костей не имеет права двигаться так быстро! Любая преграда, любая песчинка на пути превратит его в кровавые ошметки. А он летит и ничего с этим поделать не может, и только какая-то там жалкая гравитация удерживает его связь с Землей. Но за эту самую гравитацию не схватишься, ее не потрогаешь, даже просто увидеть, чтобы успокоить себя, ее невозможно.

И вот сквозь сон Саня чувствует, как Вселенная дала сбой. Маленький такой, несущественный, что-то среди эонов отточенных взаимодействий пошло не так, какие-то квантовые силы дали осечку. Но из-за этой ошибки гравитация буквально на мгновение отпускает Саню. Он с криком покидает планету, которая пошла по своей эллиптической орбите дальше, а его забыла захватить с собой… И вот он летит в темной космической бесконечности… Холодная вечность вбирает его в себя, и впереди нет ничего, пустая голодная бездна, и он в нее падает, и не за что схватиться. И ничто не остановит его падения. Ничто…

Саня почувствовал удар. Было больно, но не так, как он себе представлял. А спустя какое-то время обнаружил, что лежит на полу купе. Саня упал. К счастью, сползшее с него одеяло смягчило удар. Была глубокая ночь. Пашка тихо сопел, а Сане стало ясно, что сегодня уснуть уже не получится. Он все еще видел эту бескрайнюю черноту, в которую летел, и боялся, что если закроет глаза, то вернется в нее.

Сходил в туалет, умылся. Вернулся в купе и уже забыл о приснившемся кошмаре, но спать все равно не хотелось. Поэтому он открыл ноутбук. Можно было начать делать заметки для будущей статьи. Например, читателю в любом случае надо будет дать контекст: что это за место такое, где все произошло. И хотя формально колония шестьсот тринадцать располагалась в километре от поселка, на самом деле она была частью жизни Тихого. Или того… того, что можно было бы назвать его жизнью.

Саня привычно забарабанил пальцами по клавиатуре:

Тихое. Поселок с населением в три тысячи человек. Некогда тут жило почти в пять раз больше. Здесь занимались лесозаготовкой, а в большом карьере добывали кварцевый песок. Помимо местного населения, к труду привлекали бесплатную рабочую силу из местной колонии. Но карьер закрыли еще в восьмидесятых, а в девяностые практически перестали валить и пилить лес. Из крупных «предприятий» осталась только колония…

Саша остановился. Что-то не так. Нет, все, что он написал, было правдой… Но не было истиной. Это никак не отражало Тихое, не давало понять, какое оно. И Саня начал заново. Не так, как это требуют от серьезной журналистики, и, скорее всего, не так, как это понравится Михалычу. Ну и хрен с ним. Саня писал, не считая знаки и наплевав на стилистику. Слова не подбирал, а просто брал первые, что приходили в голову. Просто писал.

Глава вторая

Тихое…

Встречаются такие места на карте, чье существование – скорее зыбкая идея, чем твердый факт. Есть ли они взаправду? Маленькие городки, деревеньки и поселки, чьи названия забываются сразу же, как их покинешь.

Едем дальше. Мы даже не думаем об этом, просто не сбавляем газ. Потому что взгляду тут не за что зацепиться: ни покосившиеся домики, ни аляповатые рекламные вывески, ни редкие прохожие, чьих лиц не успеваешь рассмотреть, – ничто не вызывает наш интерес. Поэтому мы едем дальше.

Этих мест будто не существует. И Тихое – одно из них. Но кое-что его от прочих все-таки отличает. Построенное на болотах, шипящих змеями и жужжащих комарами, оно и само стало превращаться в зыбучую вязь. Семя человеческой жизни упало здесь, пустило корни, но не расцвело. Ему не хватило света. Жизнь родилась тут лишь для того, чтобы сразу начать гнить. И своим вялым вымиранием она кормит то, что согласно питаться смертью.

Задержавшись в Тихом, мы скоро почувствуем, как твердая почва обращается в мягкие топи. Мы начнем вязнуть. В истории, полной боли. В настоящем, лишенном надежды. Мы погрузимся в темноту, и там, на черной глубине, что-то коснется нас…

Зря мы не поехали дальше.

* * *

На окне ларька висела неаккуратно оторванная картонка с надписью: «Перерыв 10 минут». Внутри, на тесной кровати, где продавцы могли спать в ночные смены, выполняя заодно функцию сторожа, Ирина стояла на четвереньках с задранным платьем. Сзади пыхтел Виктор – сорокатрехлетний прораб с единственной оставшейся в Тихом лесопилки. Мужик он в целом был неплохой, усищи бы сбрил да сбросил килограммов хоть десять. Ну и в шмотки бы нормальные одеть: брюки вон аж лоснятся, а куртка пропиталась грязью насквозь. Но это скорее к жене претензии.

Ирина посмотрела на круглые часы, висевшие на стене. Она не минуты даже отсчитывала, секунды. Вот-вот должна была приехать электричка: людей из нее выйдет немного, но кто-то захочет купить воды или сигарет, так что ларек должен быть открыт. А у Виктора, как назло, «не шло».

Подустав, он остановился.

– Слушай, Ирин… постони хоть, что ли, – сказал он.

Ирина вздохнула и посмотрела на него строго. Она была яркой – и фигура стройная, и черты лица как-то даже по-голливудски правильные. Улыбка – страшный сон стоматолога, в том смысле, что ему там ни копейки не заработать, все от природы идеально. Большие серые глаза опять же – пропадешь. Следила за собой, даже корни волос всегда подкрашивала, чтобы обесцвечивание не смотрелось колхозно.

Но в какой момент ни