Зеркало царевны - Елизавета Алексеевна Дворецкая

***

Утром Ульянка, едва проснувшись, ощутила боль в правой ладони. Сошла с печи умываться и при свете лучины обнаружила на ладони длинный кровавый порез. Когда заметила мать, пришлось соврать: мол, в сарае была, коса со стены сорвалась, чуть по голове не задела, отбила, не думая, вот, поранилась… Мать обмыла ладонь травяным отваром, велела идти к бабе Матрене – пусть пошепчет. Но Ульянка не решилась показываться на глаза сельской знахарке и, перевязав ладонь чистым лоскутом, понадеялась, авось так заживет.

Все случившееся ночью расплывалось в памяти. Она помнила и сама не верила, что ходила в избу бабы Федоры смотреть в зеркало царевны, что даже кого-то видела… но, вглядываясь мысленно в эти воспоминания, ощущала такую жуть, словно пихают ее в ледяную прорубь, и сама гнала память прочь и шептала запоздалое «чур меня…»

После Покрова снег начал идти чаще. Прошли Кузьминки7 – девичий праздник, но Ульянка, хоть и принимала участие во всех застояльях и играх, душой была как будто не здесь. На расспросы Домны она ответила, что гадать ходила, свечу зажгла, в зеркало царевны смотрела и красивого парня вроде видела, но помнит плохо. Про саблю даже и не заикнулась и сама старалась ее забыть. Пережитое в бабкиной избе ей казалось страшным сном, и даже глупо было принимать этот сон на веру. Но с тех пор она жила с одним чувством – ожиданием. А может, обреченностью. Это было странное ожидание: Ульянка твердо знала, что желанное ей сбудется, но радоваться мешало чувство неизбежности. Оно сбудется не по ее желанию, а по воле чего-то иного, куда более сильного. Она уже не может избежать той судьбы, что на себя накликала. Ульянка пряла на посиделках в избе теперь уже у бабки Матрены, куда все приносили то пару яичек, то репы, то каравай в уплату за пристанище. Она делала то же, что и все, но мысленно уже была не с подругами. Прежняя ее жизнь кончилась, призрачная сабля отсекла ее безвозвратно.

Близились Никольщины8, когда из Ежова принесли весть: ратники с войны возвращаются! Года три назад из волости забрали человек двадцать молодых мужиков – воевать с басурманами, и с тех пор от них не было вестей. Сказали, и ваши тоже есть. На войну ушел и Федор, младший дядя Ульянки, и теперь его жена, Акулина, бегала по селу сама не своя.

На Саввин день9 они и пришли в село: дядька Федор со шрамом возле глаза и еще трое. Двое были свои, а третий незнакомый.

– Это товарищ наш, вместе воевали, вместе домой пришли, – объяснил Федор изумленно взиравшим на него родичам, уже немного хмельным в честь близкого праздника. – Сирота он, идти некуда, я ему и сказал: давай со мной.

– Как тебя звать-то, молодец? – спросила тетка Анисья.

– Лукьяном. – Молодец взглянул на нее из-под клока светлых волос, упавших на высокий и широкий лоб. – А прозвание мне – Бездольный. Хожу по свету, сколько себя помню, может, здесь бог даст мне доли.

– Ну, живи, коли тебе бог повелел, – ответил ему дядька Дементий. – Нам работники пригодятся. Ты умеешь чего? Или только воевать?

– Всяким делом заниматься приходилось. За скотиной могу ходить, сбруи делать, пасти, ковал немного…

Родичи расспрашивали, Ульянка стояла за спинами отца и братьев. Парень ей приглянулся: грязный, усталый, видно, что жизнью побитый, он, однако, был недурен собой и смотрел уверенно. Вот он глянул мимо Сергея и Захара, взгляд его упал на Ульянку. Задержался и вроде как немного потеплел: девка-то она была красивая, коса русая до пояса, одета и причесана опрятно. Сердце оборвалось: хоть и говорит, что чужой здесь, но она где-то уже видела эти глаза – небольшие, глубоко посаженные, округлые, под светлыми бровями крутой дугой… Вновь накатило чувство неизбежности. Хочешь ты, не хочешь – звала судьбу, вот она явилась, отворяй ворота…

Назавтра пришли Никольщины, все село охватило веселье, ради которого даже Рождественский пост нарушается: нельзя не почтить Николу Чудотворца. Во всяком дому было пиво, брага, пироги. Молодежь набивалась в избу Матрены, и свои, и гости из ближних деревень, но за пряжу девки и не брались, а только делали себе наряды на Святки, пели песни да играли в разные игры. Как совсем стемнело, затеяли играть «в Тархана». Тарханом предложили быть Лукьяну, и тот легко согласился. Он, хоть и сдержанных повадок, оказался довольно общительным и ни от чего не отказывался – ни от любой работы, ни от веселья. Парни приволокли сани, девки – большую шубу, что осталась от рослого деда Митрофана. Лукьяна закутали в шубу и положили в сани лицом вниз, чтобы ничего не видел, «как мертвый». Сани поволокли от Матрениной избы по селу, остановились возле Захарова двора.

– Тархан, Тархан! – запели девки, плотным кругом облепив сани. – Куда усом поведешь, там невесту найдешь!

Высунув руки из-под шубы, Тархан вслепую повел ими вокруг себя – и ухватил Ульянку за ногу. Она взвизгнула и дернулась, но Тархан держал добычу крепко. Все вокруг смеялись, Тархан приподнялся, сбросив шубу, и увидел, кого поймал. По лицу его промелькнуло ликование, и Ульянке стало весело на сердце. Теперь на он стал вроде как ее «женихом» – это не настоящее обручение, но они имею право всю зиму водиться на играх вместе.

Лукьян выпустил ногу Ульянки, встал и подошел к ней.

– Ишь какой ловкий! – кричали вокруг. – Самую лучшую девку выцепил!

Другой парень повалился в сани и закутался в шубу, и нового Тархана повезли к следующему двору. Ульянка побежала следом вместе со всеми, но теперь Лукьян держался возле нее, и ей от этого было радостно.

В эту зиму они виделись часто: то Лукьян заходил в Сергееву избу, то Ульянка заглядывала к дяде Федору, где пришелец пристроился, но чаще они встречались на посиделках. Во всех играх с выбором они выбирали друг друга, в играх «в женитьбу» «батька с мамкой», не спрашивая, назначали их в пару друг другу и велели целоваться. Однажды, уже на Святках, Ульянка и Лукьян оказались зажаты в углу набитой людьми горницы.

– Хорошая-пригожая, – как недавно в игре, спросил Лукьян, наклонившись к самому ее уху. – Пойдешь за меня?

От его дыхания, касавшегося волос, у нее сладко замирало сердце.

– Дай подумаю! – не подавая вида, игриво ответила Ульянка. – Кто же меня