Зеркало царевны - Елизавета Алексеевна Дворецкая

спрашивала: чего тебе не хватает? Муж молодой, красивый, разумный, работящий, не пьет, не бьет, с утра до ночи в трудах по хозяйству. И хозяйство идет хорошо, скотина ведется, урожай добрый. Только… все ее счастье порой Ульянке казалось сном. Иной раз посмотрит она на мужа – в хорошей новой рубахе, светлые кудри расчесаны на пробор, пояс с кистями собственной ее работы. Почти царевич из сказки, а глаза у него, как два прозрачных омута. Вглядишься в них – все расплывется, и будто не человек перед тобой, а пятно тумана. Иной раз проснется Ульянка до зари, знает, пора к скотине идти, а кажется ей, что нет у нее ни дома, ни скотины, ни мужа, что по-прежнему она в девках, а все это замужество с пришельцем безродным – сон.

Полетели желтые листья, потом однажды на сером тихом рассвете посыпалась сверху тонкая белая крупа. Вечером, проходя от родительской избы к себе домой, Ульянка увидела, как Малашка с подругой Фросей считают колья Афанасьева забора: чет – нечет, сбудется – не сбудется.

И словно некая дверь открылась в памяти Ульянки. Всего год назад они с Домной и Малашкой занимались тем же делом – гадали по кольям, только не у Афанасия, а вон там подальше, у Кириллова двора. Домна тоже вышла замуж, перед самой Масленицей – через тетку из Иводи туда ее сосватали, теперь видятся редко, да и не до прежней болтовни им обеим. Домна скоро уж родит, а Ульянка так и не понесла почему-то. Год назад – а кажется, все десять, – они считали колья и приговаривали, смеясь: вдовец, молодец, кузнец, купец, гонец, беглец… мертвец… «Вот глупости-то!» – упрекнула себя прежнюю Ульянка.

Но что-то не давало ей покоя, словно обнаружилась внутри непонятная боль: мучает не сильно, но тревожит. Потом они с Домной пошли… Нет, она одна пошла, Домна ее только проводила… Пошла в свою нынешнюю избу, тогда пустую, гадать по зеркалу царевны…

От изумления Ульянка взялась за щеку. Такой же вечер ровно год назад вдруг вспомнился ей совершенно ясно. Она забралась тайком в пустую тогда бабкину избу, вынула из сундука старинное зеркало, не побоялась его дурной славы. Заглянула… Она же видела… Лукьяна, мужа своего. Увидела – а он перед Никольщинами и пришел. Все, как баба Федора толковала: увидишь жениха, тем и вызовешь.

Но и это не все. Немного очнувшись, Ульянка побрела к своим воротам. Теперь, когда в доме жили, замки уже не запирались, и валялись они, со связкой ключей вместе, где-то на полке, в большом треснутом горшке. Войдя в избу, она застала там свет пары свечей. Лукьян сидел на лавке: точил топор, разбирал еще какую-то снасть. Ни часа без дела, вот же молодец.

При звуке открывшейся двери он поднял голову.

– Ты чего такая смурная, Улюшка? С матерью повздорила?

– Нет, нет! – слабо отмахнулась Ульянка, пытаясь собраться с мыслями.

Сняла и повесила на крюк у двери полушубок, размотала с головы теплый уличный платок, повязала поверх повоя тонкий, домашний. У нее в голове словно образовалось разом две могучие реки, и каждая текла в свою сторону. Где правда, где морок? Это же Лукьян, ее муж любимый, красавец, удалец. Всегда ей рад, слова худого не скажет. Но она видела его лицо, искаженное лютой злобой. В зеркале. Когда он подошел слишком близко. Подошел и вынул…

– Лукаша! А где твоя сабля?

Лукьян снова поднял голову и уставился на жену напротив него на лавке.

– Сабля? Зачем тебе? С кем воевать собралась?

– Ни с кем, – растерянно ответила Ульянка. – Просто… подумала… Уж сколько живем, а я ее ни разу не видела.

– Да чего ее смотреть! Она испорчена, воевать не годится. Перековывать надо. Думал к кузнецу снести.

– Что же в ней испорчено? Покажи, сделай милость.

– Конец у нее обломан.

– Покажи!

Лукьян отложил топор, встал, пошарил на полатях и вынул запыленную саблю: в облезлых ножнах, на рваных ремнях. Вытащил клинок – верхний конец его был обломан на длину ладони.

– Где же этот кусок? – слабым голосом спросила Ульянка.

А сама сжала левой рукой правую – с давно зажившим розовым шрамом через ладонь. Что-то в душе говорило ей: молчи, не допытывайся, не выйдет добра. Но сильнее был другой голос: вспомнив, как чудно началось ее знакомство с мужем, она уже не могла остановиться, пока не разведает все до конца. Кто же он, ее Лукьян? Откуда пришел на ее дорожку? Она пыталась вспомнить о нем что-то настоящее, но он никогда не рассказывал ни о детстве, ни о родных, ни о предках, ни даже из каких он краев.

– Не знаю. – Лукьян, не глядя на нее, осматривал щербатый клинок. – Застрял, что ли, где-то?

Ульянка встала, подошла к полке. Засунула руку в горшок, извлекла связку ключей. Наклонилась к сундуку, отперла замок. Стала вынимать бабкино тряпье. Лукьян, не ожидая от этого для себя ничего любопытного, стал подтачивать саблю, как перед тем топор.

Добравшись до дна, Ульянка увидела завернутое в плотно зеркало, похожее на книгу с теремцом на верхнем краю. Поверх него лежал обломок сабельного клинка.

Лицо Лукьяна в зеркале, искаженное злобой, гневный огонь в глазах встали перед ней, как наяву. Ошарашенная недоумением и страхом, не в силах просто отойти, оставив тайну почивать, Ульянка вынула обломок и повернулась к мужу.

– Не вот этот ли?

Лукьян снова поднял на нее глаза, потом его взгляд скользнул вниз – к обломку в ее руках.

Его красивое лицо на миг застыло, потом исказилось злобой. В знакомых чертах так ясно проглянуло иное, чуждое, жуткое существо, что Ульянка разом оледенела.

– А, догадалась! – совсем чужим, не своим, глухим и злобным голосом бросил Лукьян.

И не успела Ульянка понять, в какую ловушку сама себя загнала, как сабля взметнулась в его руке – точно как в ту ночь год назад. Ульянка охнула, но даже руку вскинуть не успела – обломанный клинок взмыл над ее головой и резко опустился…

***

Назавтра сестра Авдотья, зайдя спросить, отчего ревет недоеная корова, нашла посреди пустой избы тело Ульяны с разрубленной головой. Хватились Лукьяна – его со вчерашнего дня никто не видел. Исчез пришлый бесследно, из пожитков ничего не прихватил, ни теплой одежды, ни даже ложки. Искали было, да все бестолку: как сквозь землю провалился. Хотели было подать в розыск,