Фестиваль насилия - Наташа Синклер

Эрин поместила пневматический молоток рядом с моей промежностью, идеально выровняв его с Маленьким Элвисом. Она ухмылялась.

- Будет очень больно. Очень. Но я хочу, чтобы ты оставался со мной, потому что нам двоим будет так весело вместе.

Первый удар прошел через все тело, как молния, и конечности пытались вырваться из ремней, пока меня трясло. Маленький Элвис был прибит к стулу и весь в крови. Стоило мне пошевелиться, как я чувствовал, как гвоздь разрывает его.

К третьему удару она уже кончала, а мой пах превратился в кровавое месиво, онемение расползалось по всему телу. Я обгадился.

Я, видимо, снова отключился, потому что ее шлепки привели меня в чувство.

- Теперь твоя очередь, - сказала Эрин, встряхивая меня и запихивая таблетки мне в рот. - Начни с ручного молотка по моим сиськам, если не возражаешь.

Я не возражал.

Перевод: Zanahorras

Рэт Джеймс Уайт

"ЗАЛИТЫЙ КРОВЬЮ СПАСИТЕЛЬ"

(адаптация поэмы)

Он так глубоко вдыхал этот смрадный воздух, улыбаясь, как светящийся изнутри шар для Хэллоуина, – этой наглой, ухмыляющейся, ослиной улыбкой. Именно так я понял, что он не ценит свою жизнь. Именно так я понял, что он примет забвение. Он уже принял его. Смерть, которую я предлагал, была быстрее, чем удушье, как задыхалась Элизабет – медленно задыхаясь, удушаемая собственными легкими, в течение дней и недель. Смерть, которую я предлагал, была быстрее, чем стоять беспомощно у смертного одра любимого человека, как я стоял у постели Элизабет, глядя, как она хрипит и задыхается, с глазами, полными ужаса и боли, умоляя меня избавить ее от страданий. Я мог бы потратить часы, не торопясь, и все равно был бы более милосерден, чем болезнь. Ангел милосердия. Залитый кровью Cпаситель.

Я прочитал все его посты, о том, как он отказывается жить в страхе, не носит маску, не соблюдает дистанцию, не боится влажного воздуха, аэрозольных капель, удушья, кашля, хрипов, отказа органов, финала. Именно так я понял, что он не ценит свою жизнь, что он примет забвение, как желанного любовника, как дорогую шлюху, носящую язвы, как трофеи, и чуму, как украшения. Смерть, которую я предлагал, была бы более милосердной, даже если бы я потратил часы.

Он ходил по магазину. С открытым лицом, без маски – как те эгоистичные люди, которые заразили мою Элизабет. Выдыхая смерть, кашель, хрипы, удушье, смерть, пока она обслуживала их за столиками. Потому что мы не могли себе позволить – я не мог себе позволить – чтобы она сидела на карантине, оставалась дома в безопасности. А такие мужчины, как он, дышали смертью в ее легкие, кашель, хрипы, удушье, отказ органов, летальный исход.

Его высокомерие окружало его, как ядовитое облако влажного воздуха, аэрозольной болезни. И он глубоко вдыхал эту заразу вокруг себя. Я наблюдал, как он ходит по магазину. Наблюдал, как он спорит с продавцами, отказываясь прикрыть лицо, как те покупатели, которые убили Элизабет, дышали смертью в ее легкие, кашель, хрипы, удушье, смерть.

- Это, блядь, Америка! – заорал он на кассиршу, попросившую его надеть маску.

- Это свободная страна! – завопил он на покупателя, вставшего на ее защиту.

Фонтан бессмыслицы.

- Она просто делает свою работу.

- У нас пандемия.

- Люди умирают!

Ему было все равно. Он отказывался жить в страхе. Именно так я понял. Я знал... я знал, что он примет меня, как залитого кровью Cпасителя.

Я последовал за ним в безлюдную ночь. Тихую ночь. Безлунную, беззвучную, беззаботную, беспечную ночь. Я последовал за ним к его грузовику, увешанному флагами. Черно-бело-синими флагами. С наклейками и лозунгами Трампа. "Приди и забери!" "Еще четыре года!" "К черту Байдена!" "Сделаем Америку снова великой!" Снова? Снова? Снова? Фонтан бессмыслицы. Я сделаю его мучеником за его безнадежное дело.

Я был в маске. Я был в перчатках. Я сократил дистанцию. Я ударил его упрямую голову камнем. Я пнул его ненавистный рот рабочим ботинком. Пыльным и перепачканным грязью рабочим ботинком. Я не мог найти свой молоток. Я не планировал этого. Я смотрел, как его глаза закатываются, руки бьются. Его рот, его голова, красное... красное... красное... Моя футболка стала красной. Раны на голове кровоточат, как ложь и догма, из уст невежественных – фонтан бессмыслицы. Я обмотал его голову моей любимой футболкой, футболкой со "Звездными войнами", которая раньше не была красной, и бумажным пакетом из-под продуктов, который тоже раньше не был красным. Я связал его конечности удлинителями, шнурами-банджи, двухметровым куском бечевки – всем, что было у меня в багажнике. Я не планировал этого. Я не планировал заткнуть этот фонтан бессмыслицы.

Я положил его в багажник. Я положил его продукты в багажник. Я не снимал маску. Я не снимал перчатки. Но я не соблюдал дистанцию. Я отвез его в подвал, уложил на стол, где моя Элизабет занималась рукоделием – скрапбукингом, вязанием, вышиванием, шила маски для работников первой необходимости, таких как она. Потому что было необходимо, чтобы ублюдки получали свои жирные бургеры и непомерно дорогие молочные коктейли – более необходимо, чем жизнь Элизабет. Я вытер слезы, когда привязывал его к столу шнурами-банджи, бечевкой, полосками ткани, скотчем – всем, что мог найти в ящике для рукоделия Элизабет. Я вытер слезы, когда нашел ее оранжевые ножницы, ножницы за двадцать долларов – ножницы для рукоделия Элизабет, те самые, из-за которых мы спорили – "зачем кому-то ножницы за двадцать долларов?" – они были нужны мне сейчас.

Мужчина без маски извивался и кричал, вопил и дергался. Я заверил его, что его смерть будет быстрой. Быстрее, чем смерть Элизабет. Быстрее, чем кашель, хрипы, удушье, смерть, ожидающая его, если бы я его не спас. Я позабочусь о том, чтобы он страдал всего несколько часов. Не недель. Не как Элизабет. Я позабочусь о том, чтобы его близкие никогда не стояли беспомощно у его смертного одра, глядя, как он хрипит и задыхается. Я спасу его.