Сироты Страны Чудес - Грег Ф. Гифьюн

как паутина, — всё чёрное и связанное воедино, единое целое. Пока она подходит ближе, тонкие цепочки и мелкие камни, кружки и треугольники и сложные крылья бабочек над каждым глазом приобретают всё более чёткие очертания.

Её глаза, густо обведённые чёрной подводкой и тенями, лишь усиливают дикую экзотичность. Её красота так же поразительна, как и внезапное появление в комнате, — она лишает его дыхания и уверенности. В этой женщине есть нечто одновременно притягательное и пугающее — нечто не совсем... правильное.

Голоса... их так много, они кружатся вокруг него на разных уровнях громкости. Человеческие голоса — и всё же они звучат механически и монотонно, будто зачитывают заранее подготовленный текст. Один мужской голос звучит громче прочих. Звучит так, будто мужчина проглотил битое стекло или горящие угли, — слова слишком хриплые и искажённые, чтобы разобрать их. Голос окружает его — словно отовсюду и ниоткуда, — смешиваясь с остальными…

На самом краю слышимости хрипящий голос наконец становится достаточно разборчивым, чтобы понять хотя бы отрывки.

«Сексуальное насилие первостепенно, поскольку оно сламывает субъекта и вызывает диссоциацию. Как только субъект запрограммирован забывать такие злоупотребления, его можно легче программировать забывать и другие вещи тоже…»

И вот он уже бежит. Бежит изо всех сил через открытое поле — солнце светит в спину, а над деревьями впереди собираются тёмные тучи. Освободившись от странной тёмной комнаты и женщины, он чувствует запах воздуха и тепло солнца, ощущает, как трава щекочет ноги. Кажется, за ним никто не гонится, — но он бежит, как будто гонятся.

«О чём мы говорим — это разновидность структурной диссоциации, когда оккультное встраивается в уравнение, чтобы вызвать компартментализацию  мозга. В ходе этого процесса должны совершаться сатанинские ритуалы, чтобы к субъектам и их альтерам могли быть прикреплены конкретные демоны».

К тому моменту, когда он добегает до деревьев, солнечный свет остался позади — там, в поле. Здесь, сразу за опушкой, темнее, холоднее и страшно — потому что этот лес недружелюбный. Это лес смерти, лес из сказок, которые читала ему мать.

«Раздробление личности вызывает компартментализацию памяти — травмы, слишком ужасной, чтобы осознать или переработать. Результатом является диссоциативное расстройство идентичности».

Дезориентированный и одинокий, он блуждает среди деревьев.

«Всё это сводилось — и всегда сводилось — к тому, чтобы обуздать силу тьмы».

Откуда доносятся голоса?

«Нашей тьмы... и их…»

И вот наступает тишина... слишком глубокая, чтобы происходящее было реальным.

Лес никогда не бывает таким тихим.

Если только рядом нет хищника...

Жуткие вопли разрывают тишину. Крики — детские крики — гонят его бежать снова, всё глубже в лес, пока нога не цепляется за что-то, и он взмывает вперёд, теряя землю под ногами и несясь по воздуху, пока лес мелькает вокруг смазанным пятном — а крики стихают, вновь поглощённые жуткой тишиной.

Он падает тяжело — на живот и грудь, выбивая из себя воздух. Лёжа на земле и корчась в поисках дыхания, он видит остальных — они стоят между деревьями впереди.

Лонни. Сэл. Дорси. Стоят в ряд, глядя на него с пустыми лицами. Четвёртый, наполовину скрытый деревьями, — тоже здесь.

Они обнажены — все, обнажены, — но почему?

Он ползёт к ним, но лес словно смывается. Как краска, смытая с холста под дождём, всё это соскальзывает в небытие и превращается в длинный узкий переулок — тёмный, грязный и опасный. Откуда-то сверху капает вода — с ржавых пожарных лестниц и побитых водосточных труб, — смешиваясь со стекающим грязным дождём.

Пока остальные идут по переулку, он ползёт за ними на животе.

Переулок выходит на длинную улицу — тёмную и грязную; ночью горят костры в бочках, разбрасывая искры и освещая разваливающиеся вокруг condemned-здания. Зона боевых действий, — думает он, — апокалиптическая.

Справа — большой участок, огороженный сеткой-рабицей, но рассмотреть подробности за ней не удаётся. За ней что-то движется — непонятно что.

Вокруг разбредаются другие — дети, — рассыпанные по улице и участкам, все в ужасающей грязи и запустении, одетые в грязные лохмотья, выглядящие так, словно прожили в этих ужасных условиях очень долго.

Сидя в заражённой луже под падающим дождём, грустная маленькая девочка, которую он не узнаёт, отводит грязь и дождевую воду с лица такими же мокрыми и грязными ладошками.  — Никто не придёт, ведь правда? — спрашивает она — большие карие глаза медленно моргают на него, глаза, в которых некогда жили невинность и прелесть.

Он продолжает ползти — и хотя хочет встать, не может. Едва хватает сил тащиться по скользкому и слизистому цементу, залитому дождевой водой, мусором и обломками.

— Никто даже не ищет, — говорит маленькая замарашка.  — Ведь так?

— Что я здесь делаю? — задыхается он.  — Что мы все здесь делаем?

Девочка прикрывает левый глаз рукой, а указательный палец другой прижимает