Трясина - Борис Саркисов

Опустив голову, она задергала плечами, не решаясь смотреть ему в глаза.

— Ты что, решила испытывать мое терпение? Отвечай!

— В тот день, когда Базалов сообщил мне о твоей командировке, я случайно встретила ее на Нижегородской, — виновным голосом заговорила она. — Надежда попросилась посплетничать, и я ее пригласила, До этого мы не виделись больше года. — Она подняла на Жана глаза, но, к его удивлению, в них не было и намека на раскаяние. — Что с твоей ногой?

— Лучше скажи, что ты утаивала от меня и какую гнусную роль играла? Это благодаря твоей Надежде я получил пулевое ранение. Это она назначила мне встречу на Покровском шоссе, где меня поджидали головорезы.

— Как? Ты ведь в командировке?

— Был командирован в больницу благодаря этой твари. И знаешь, что

она сказала? Что ты ее закадычная подруга, что вы с ней постоянно делитесь бабскими сплетнями, что моя встреча с тобой в редакции «Городских новостей» была кем-то инициирована. Так ли это?

Она опустила глаза, и на ее болезненно бледном лице Жан прочитал: его слова попали в «десятку». И в эту минуту почувствовал, что ненавидит ее. Ненавидит за предательство, за грязную и нечестную игру, которая свернула его судьбу на обочину. Он словно увидел за ее спиной образ покойного, который обладал ее телом и теперь швырнул его ему за ненадобностью, будто Рэму наперед была известна развязка собственной драмы.

— Отвечай! — отрывисто вскричал он, не сводя с нее глаз. — Я жадно хотел быть с тобой, только с тобой, и ты отвечала мне взаимностью. Мне казалось, что мы сроднились, стали нужными друг другу, что между нами нет недомолвок. Но оказалось, что ты все это время обманывала меня, подыгрывала моим чувствам. Скажи, могу ли я после этого верить тебе? Нет и нет!

— Пойми меня… — жалобно простонала она, вставая с дивана.

Он не сводил с нее злобного взгляда. Исподлобья глянув на Жана, она заметила крутую перемену в его лице что-то дьявольское отражалось в нем.

— Сволочь, вот кто ты! — лихорадочно, изнемогая от отчаяния, крикнул он и с размаху ударил Зину по лицу. Так сильно, что она свалилась на пол. Потом схватил ее за руку и поволок к дивану. Она никогда не видела его таким суровым и одновременно разъяренным.

— Пусти, мне больно! — завопила она, сопротивляясь.

Вырвавшись из его рук, она снова свалилась на пол и стала захлебываться от рыдания.

— Говори же, что скрывала от меня? — голос Жана теперь звучал как приказ.

Она присела на полу, смахивая со щек слезы. Почувствовала неожиданную вспышку обиды и горечи: ее счастье повисло на волоске и вот-вот оборвется. И на ее бледном лице, усталом и отрешенном, отразилось выражение решимости — она поняла, что скрывать свою тайну уже нет смысла. Несколько секунд она собиралась с духом, чтобы признаться во всем, а он пусть решает.

— Это правда, — запинаясь и всхлипывая, пробормотала она. — Я должна признаться, хоть и с большим опозданием, что мы с тобой не случайно встретились в редакции. Только в этом Надежда права. Не отрицаю, что заслужила твою немилость, заслужила ее в ту самую минуту, когда согласилась встретиться с тобой… Меня шантажировали… Эти подонки взяли в заложники моего сына и, чтобы заполучить его обратно, приказали сблизиться с тобой.

— Мог бы посочувствовать, если бы ты призналась в этом сразу, а не разыгрывала роль возлюбленной.

— Позже я поняла, что чувства эти искренние, но молчала… запуталась… Они меня предупредили: если расскажу тебе об этом, то убьют сына.

— И вот эта потаскуха, заманив меня в передрягу, бросается к моему дому, наперед зная, что ты сюда возвращаешься с работы, поджидает тебя, вторгается в доверие, играет роль благодетельницы, и ты приглашаешь ее в мою квартиру. А спрятать наркотики и деньги для такой пройдохи дело пустяковое.

Зинаида возвратилась на диван, зажгла сигарету и жадно затянула в себя дым.

— Подумать только, — продолжал сокрушаться Жан, — она вступила в сговор с шайкой бандитов, с этими ублюдками, теми, кто жаждал моей погибели.

Она посмотрела на него, но ничего не ответила. Только молча разглядывала его, ощущая на себе холодный и презрительный взгляд. Но она чувствовала некую раскованность от того, что наконец-то сломался лед его долгого молчания.

— Я даже не подозревала этого — теперь к ее признанию примешивался легкий оттенок покаяния. — Меня даже удивило, с какой легкостью Надежде удалось уладить дело. Всего один звонок и сына вернули обратно. Ты бы видел, как был напуган Витенька…

— О котором я и понятия не имел, — резко перебил ее он. — Одна ложь за к другой. Ты хоть понимаешь, в какой я попал переплет по твоей милости? Твоему поступку есть только одно определение, разумное и логичное — предательство.

— Теперь понимаю, — ответила она, утирая слезы с заплаканного лица. — Если бы я знала о ее подлой затее, то выцарапала бы глаза этой вонючей потаскухе.

И хотя Зинаида говорила правду, в нем все восстало против ее запоздалого признания, против коварства и предательства.

— Хватит притворяться и казаться наивной девочкой! — язвительно бросил он. — Тебя подослали ко мне для шантажа, и ты прекрасно справилась с этой ролью. Сколько же цинизма ты источала, признаваясь мне в верности и любви! Какое скотское лицемерие! Ты такая же сволочь, как Надежда. Два сапога пара.

Последние слова прозвучали как приговор. Она умолкла, не сводя с Жана напряженного, пристального взгляда. Он понял, что она с нетерпением дожидается момента, чтобы покинуть эту квартиру, исчезнуть из нее навсегда, и холодно принял от нее это желание. Схватив с кресла ее платье, Жан швырнул ей в лицо и яростно зашипел:

— Убирайся ко всем чертям! Чтобы твоего духа здесь не было!

Она на секунду застыла, глаза выражали немой вопрос и мольбу к снисхождению, но на нее продолжал смотреть враждебный взгляд. Она собрала свои вещи и, не оборачиваясь, покинула квартиру.

Жан слышал ее гулкие, бегущие по лестнице шаги, и вдруг в нем произошло какое-то раздвоение: одна половина его существа надменно требовала порвать с ней отношения, другая призывала к смирению и осмыслению происшедшего.

18

Последнее письмо от Мидаса многое перевернуло в миросозерцании Колымея, особенно Игната. Несколько раз они перечитывали путевые заметки, обсуждая взгляды высшего разума на процессы общественного развития и государственного устройства.

— Теперь нам остается ждать, — сказал Колымей. — Мидас очень нужен. Его дух окреп в новой плоти, его разум проник в суть нашей действительности и готов с космической высоты оценить все парадоксы нашей жизни. Вот почему с каждым