Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Зло творю. Дабы злом не стать.

Поднявшись на ноги, я обернулась к окну. Я видела Вулфрика там в раме, наблюдавшего полночными глазами, улыбавшегося бескровными губами.

«Не более чудовища, каким он тебя создал».

Мы похоронили Бофуа с другими его жертвами, на кладбище за его поместьем. Оно было старым и заросшим — едва ли больше, чем маленький склеп и несколько надгробий. Не осталось в живых никого, кто помнил бы погребённых там, и снега вскоре скрыли все улики нашего преступления. Вулфрик произнёс молитву, когда мы закончили, — не за грешника, но за тех невинных подле него, — и за восторгом моего убийства я поймала себя на том, что смотрю на моего мастера с новым восхищением. Он был созданием столетий, Вулфрик. Чудовищем из легенд. И всё же он находил в себе силы скорбеть о горстке убитых девочек.

Вместе мы направились домой, вверх по великой, укрытой снегом Rue de la Montagne43, Вулфрик близко подле меня. Он был существом многих настроений, мой мастер. В один миг холоден и жесток, в следующий — тёпл, как глинтвейн. Я не ведала тогда отчего; как сотни душ внутри него рвали его разум туда и сюда. Но, хоть он и не произнёс ни слова, чтобы прервать тёмный трепет в моей груди той ночью, я чувствовала, что он доволен мною.

Это было испытание, поняла я. И я не пала.

Я взлетела.

И тогда я услышала это.

Музыку — если это слово могло вместить её. Сладкую и благословенную музыку, поднимавшую меня вверх, как и годы назад. Она плыла над укрытыми снегом булыжниками, висела в ночи, точно сладчайший дым, и Вулфрик тоже, казалось, был пойман её чарами. Мы оба направили шаги к ней, наконец остановившись у кольца высоких стен. Поместье мало изменилось с тех пор, как четыре года назад; высокие башни и укрытый снегом сад, окутанный озарённым свечами туманом.

— Château Durand44, — объяснил Вулфрик. — Первый дом Сан-Ива. Его патриархи правили этим городом дольше, чем я здесь обитаю.

Я посмотрела сквозь железные прутья и через двор. Небольшой приём, судя по виду: шторы раздвинуты, скромное собрание разодетых мадам и хорошо обутых мсье в большой гостиной. И в сердце его я увидела его, сидевшего за роскошным роялем. Незрячие глаза подняты вверх, пока он ткал свои чары на клавишах.

Когда я видела его в последний раз, он был ещё ребёнком. Но теперь он расцвёл в юношу, статного и крепкого. Челюсть его была остра, скулы острее, длинные русые волосы обрамляли лицо, что могло бы тревожить мои сны, имей я их.

— Лоран. Старший сын. — Вулфрик вздохнул, зачарованный той песней. — Жаль его недуга. Но кто скажет, играл бы он так же дивно, не отними Всевышний его зрение?

— Он… — Я глядела, руки обвиты вокруг холодных железных прутьев. — Прекрасен.

Вулфрик посмотрел на меня, и где мгновение назад его глаза были смягчены чарами Лорана, теперь они были холодны.

— Осторожнее, Petit Monstre. Мы живём среди смертных, но всегда отдельно от них. Хоть ночи теперь иные, мы всё же обитаем втайне, и всё же мы уязвимы там, где спим. Якшаться с живыми — безрассудство. Опасность.

— Так у нас не может быть никаких уз с этим миром вовсе?

— Узы земные мы рвём, слуги его навеки. Высшее призвание у нас, Селин. Ты узнала часть его этой ночью. И ему, Ему мы должны быть верны. — Взор Вулфрика блуждал по тем людям, собранным в свете свечей и песне. — Они не нашего рода.

— Это ли ты говорил моей маме?

Я взглянула на него тогда, челюсть стиснута туго.

— Она была достаточно близка тебе родом, чтобы ты заронил в неё моего брата.

Свинцовое молчание пало меж нами, и в глазах его я увидела теперь не просто холодность, но страшную ярость. Ты можешь счесть глупым, что я говорила так. Но я была юна, помни; едва пятнадцать лет жива и всего несколько лет Мертва. А дерзость вечно есть удел дитяти, что отказывается считать себя таковым.

— Это ли причина, по которой, ты полагаешь, я взял тебя? — спросил он, голос потемнел. — Некое чувство вины за участь твоей мамы? Некое желание загладить былой грех?

— Я не знаю, отчего ты взял меня, Мастер. Но я благодарна за это.

— Благодарна? Этот плевок мне в лицо ты назовёшь благодарностью?

Рука Вулфрика поднялась, и я наполовину ожидала, что она опустится на меня. Я выросла среди насилия, помни; рука моего папы тяжела на коже моего брата. Но вместо этого Вулфрик сорвал мой шарф, бросив его на снег. Я чувствовала, как ночной воздух играет на мышце и сухожилии, лижет скользкий от крови жгут моего языка. Я попыталась отстраниться, но Вулфрик остановил меня; сила в его руке и гнев в его глазах.

— Дай мне сказать тебе, отчего я взял тебя под крыло, Селин Кастия. — Он оглядел меня, скривив губу. — Твоё — лицо, какое лишь Бог мог бы любить. И потому любовь, какую ты понесёшь к нему, будет гореть с яркостью, как ни одна иная. Но ты ещё не лиат. Тебе ещё многому предстоит научиться.

Вулфрик глянул на шато, фигуры внутри.

— Осторожнее, не то выучишь это тяжким путём.

Он зашагал прочь, оставив меня в объятиях той прекрасной музыки, кровавые слёзы вскипали на моих ресницах. Я была ранена его жестокостью, пристыжена, когда подхватила свой шарф. Но более того, глядя сквозь окна шато, я была рассечена правдой его слов. Тот прекрасный юноша, тот прекрасный мир; тепло каминного огня, и улыбающиеся гости, и стройные пальцы, прижатые, точно губы влюблённого, к слоновой кости и эбену… он никогда не мог бы стать моим.

И, обратившись к нему спиной, я последовала за моим мастером домой.

Я умолкла, палуба «Искательницы Рассвета» качалась в объятиях катящихся волн. Диор наблюдала за мной сквозь дымку дыма, глаза прищурены от его едкости.

— Я говорила это однажды и скажу снова. Этот Вулфрик звучит как гребаный козёл, Селин.

«Расскажи ей остальное».

Голос прозвенел в моём разуме, так близко, что я вздрогнула, оглянулась через плечо, почти ожидая найти его там. Но было лишь то стекло