Путь домой - Гавриэль Савит

С кладбища доносился стук лопат, там рыли могилу для бабушки.

То ли чтоб заглушить этот звук, то ли по какой другой причине Блюма заговорила.

— А зачем? Зачем мы выливаем воду? — спросила она.

Фейгуш откашлялась.

— Говорят, после того, как Ангел Смерти предъявит свои права на покойника, он моет нож в воде, которая осталась в доме.

Нож? Что-то тут не так…

Внезапно события прошлой ночи прорвали завесу горя и усталости.

Она встретила Ангела Смерти.

Только его орудие вовсе не нож.

Это ложка.

*

Новость быстро распространилась по местечку.

Члены погребального братства расходились по домам, и бабушкино имя перелетало из уст в уста, расползалось, как заразная болезнь.

— Двора-Лея… — разносился шепот.

— Кто?

— Старуха Двора-Лея, ну, мать пекаря Залмана.

— А-а-а…

Жители местечка прищелкивали языками, кивали. Старуху не слишком любили (что ее вполне устраивало), но она как-никак принимала их детей; да и когда смерть отнимала даже самого незаметного члена маленькой общины, это становилось трагедией для всех.

Руки, которые в то утро могли быть праздными, взялись за лопаты. Работали на совесть. К обеду могила была вырыта.

По традиции похороны должны были состояться как можно скорее. Вскоре после полудня известие о том, что могила готова, дошло до берега реки. Люди поднимались на холм. Стучали соседям в окна. Все дела были отложены. Следы одного человека двоились, троились, удесятерялись, по дороге к кладбищу люди месили снег пополам с грязью, постепенно их становилось все больше и больше, по холму поднималось уже все местечко, людской поток был похож на реку, текущую вверх.

Молодые волновались. Старики были задумчивы.

Тупик хоронил умершую.

*

Йегуда-Лейб проснулся с туманом в голове, не понимая, где он, но тут же насторожился. Он услышал голоса.

Не сразу до него дошло: он на чердаке — пыльном, полутемном чердаке синагоги.

Внизу, в святилище, началась утренняя молитва. Напевные звуки через потолок достигали чердака. Йегуда-Лейб встал, потянулся и начал бесшумно скользить между балками, воображая, что перехватывает каждое восходящее моление.

Скоро благоговейное бормотание внизу перешло в тихий разговор, потом наступила тишина. Дверь синагоги скрипнула и закрылась за последними выходящими, как прощальное «аминь».

Йегуда-Лейб остался один.

Чердак был огромный, там свободно могли бы поместиться четыре-пять домишек Йегуды-Лейба.

Тишина давила.

Ему не терпелось уйти, отправиться в путь, но синагога стояла в центре местечка, а этот Авимелех мог появиться в любую минуту.

Напротив синагоги, только дорогу с подтаявшим снегом перейти, был хедер. Должно быть, Исер Фрумкин уже там. Если отодвинуть доску, закрывающую чердачное окошко, можно попробовать удрать, но тогда его, скорее всего, заметят.

Что бы такое придумать?

И тут — о чудо! — все жители Тупика направились в сторону холма.

Что случилось? Куда они?

Да какая разница; подворачивается удобный случай!

Когда толпа начала редеть, Йегуда-Лейб сдвинул доску.

Внизу все было тихо.

Он осторожно слез.

Пора в дорогу.

Но нужно еще кое-что сделать.

*

Люди смотрели на Блюму с жалостью.

Лучше бы не смотрели.

Просто оставьте меня в покое.

Похороны казались ей бесконечными — и бездушными.

Раввин говорил что-то о женщине, ничуть не похожей на Блюмину бабушку, а потом они сделали то, ради чего пришли: опустили гроб в могилу и, один за другим, забросали ее землей.

Блюмин отец последним взялся за лопату, но, в отличие от Блюмы, Фейгуш и остальных, не ограничился одной пригоршней. Залман попросту не мог остановиться.

Люди, толпившиеся вокруг, бросали на могилу символическую горсть земли и отходили, а он все орудовал лопатой, все забрасывал и забрасывал могилу комьями…

Блюма видела, как вздуваются вены у отца на шее. К тому моменту, как могила была засыпана, он сильно вспотел. День был серый, холодный, и весь короткий путь до дома от Залмана валил пар и, как безмолвная молитва, поднимался вверх.

Люди сходились к их дому, приносили еду, улыбались печально. По всему дому горели свечи.

Скоро переднюю комнату заполнили соседи, они жевали, болтали и смотрели на Блюму с жалостью.

Просто оставьте меня в покое.

Она удрала на пустой второй этаж. Болтовня гостей превратилась в неясное бормотание, доносилась словно через толстый слой земли.

Ей было о чем подумать в такой день, но мысли неизменно возвращались к одному и тому же.

Ложка.

Блюма знала: ложка где-то здесь, застряла у стены под кроватью, там, где она ее бросила.

Она вспомнила удивительные вещи — прикосновение ледяного металла к коже, странное, печальное отражение. Но теперь она ни в чем не была уверена; уж не привиделось ли ей все это?

Может, старая женщина, поднимавшаяся по ступенькам, все-таки была ее бабушкой?

Она действительно подслушала разговор? Или ей приснилось? И это просто обычная ложка?

Внизу хлопнула входная дверь, впуская новую партию гостей, послышались приглушенные приветствия.

Блюма тихонько опустилась на колени и заглянула под кровать.

Вот она.

Примерзла к стене.

Блюма осторожно нырнула под кровать, но глубоко не полезла; протянув руку, ухватила холодную ложку, дернула раз, другой, третий — и наконец вытащила.

Она ничего не навоображала. Ложка оказалась даже более странной, чем Блюма помнила: хотя ее отражение в ложке по-прежнему запаздывало, окружающие предметы отражались без задержки, и вместо тусклого сумрака под кроватью ложка показывала весь второй этаж как он есть, только без Блюмы.

Но вскоре в ложке отразилась и Блюма; она поднималась по лестнице, и вид у нее был усталый и горестный. Неудивительно, что люди смотрят на нее с жалостью.

Блюма решила рассмотреть себя получше и стала счищать иней с ложки подолом юбки. И тут же вскрикнула, выронила ложку и непроизвольно потянула палец в рот.

Палец! Она порезала подушечку большого пальца.

Ложка что, острая?

Да. Край ложки был острым как бритва, и это сбило с толку и даже напугало Блюму. Такой ложкой зачерпнешь суп — обе щеки порежешь.

Кому нужна такая ложка?

Блюма наклонилась за ложкой, и в глаза ей бросилась еще более странная вещь.

Теперь ложка лежала выпуклой стороной вниз. Капелька крови стекала внутрь, и там, где остался блестящий красный след, отразилось чье-то лицо.

Но не Блюмино.

Девочка подняла ложку, ожидая, когда там появится ее отражение. Кровь растекалась, вот она уже покрыла почти всю ложку. Отражение становилось все отчетливее.

Бабушка! Точно она!

И тут, как будто пришло наконец время, рядом с лицом Дворы-Лии появилось ее собственное. Два разных лица, объединенных общим отражением. Или, вернее, одна смерть, разделенная на