Друг семьи - Дин Кунц

Своего отличия она не стыдится. Ей нравится внимание, нравится, как ею восхищаются. Одним своим видом она просвещает людей, учит их капризам Природы, и это честное дело.

— Я это ненавижу, — сказала я. — Каждый раз я понемногу умираю. И только потому до сих пор по-настоящему не умерла, что думаю, что вы бы тогда заспиртовали мой труп и продолжали выставлять меня в большой банке, вам уже не пришлось бы ни кормить меня, ни давать мне место для сна, а прибыли было бы больше при меньших хлопотах. Я вам такого шанса не дам.

Все уставились на меня: Капитан — с острым раздражением и неверием, Франклин и Лоретта — с сочувствием и какой-то светлой болью, от которой мне показалось, будто после всех этих лет на сцене меня впервые увидели по-настоящему.

— Мне так жаль, милая, так жаль, — сказала Лоретта.

Со мной ещё никто никогда не говорил с такой нежностью. Не знаю, почему я сняла капюшон, позволив волосам рассыпаться по лицу. Может быть, мне хотелось напомнить ей: во мне есть часть, которую любому было бы нетрудно полюбить, если бы можно было забыть о том, что скрывает моя одежда.

— Ах ты, неблагодарная сучка, — сказал Капитан. — После всего, что я для тебя сделал, после всех хлопот, на которые ради тебя пошёл. Если бы не я, твоя мать задушила тебя и выбросила твой мёртвый труп на свалку — крысам на корм.

У него было припасено ещё многое — и куда худшее. Мой многолетний хозяин, возможно, ещё долго изливал бы на меня свою злобу, но, наверное, спустя полминуты Франклин отпустил его горло только затем, чтобы ударить его в лицо.

Хотя я человек мирный, в этом случае признаюсь: внезапное насилие согрело мне сердце.

Капитан вовсе не был склонен защищаться, если требовалось столкнуться лицом к лицу. Подозреваю, он был из тех, что предпочитают наносить расплату ножом в спину. Прижимая ладонь к кровоточащему носу и пошатываясь, он боком добрался вдоль стены до жёсткого стула со спинкой, который жалобно запротестовал под тяжестью его тела.

Голос его, приглушённый тем, что он сжимал ноздри, стараясь унять кровь, прозвучал глухо:

— Это было нападение и побои. За нападение и побои можно сесть в тюрьму.

— Когда мы разберёмся с делом, которое привело нас сюда, — сказал Франклин, — я сам отвезу вас прямиком в полицейское управление, чтобы вы могли оформить на меня дело за нападение и побои, а я оформлю на вас дело за нарушение законов этого штата о защите детей и за прочие преступления против несовершеннолетней.

— Вы мне нос сломали.

— Не сломал, — сказал Франклин. — Просто немного его наказал. Да и вообще, это была не лучшая ваша черта — слишком уж далеко торчал.

— Если вы добьётесь, чтобы всё это выплыло наружу, — предупредила Капитана Лоретта, — очередь желающих сломать вам нос будет стоять каждый день недели.

— Хорошо сказано, дорогая, — заметил Франклин.

— Спасибо, Франклин.

Лишь теперь, с опозданием переварив то, что Франклин сказал сразу после удара, Капитан спросил:

— Разобраться с каким делом?

— С будущим этой девочки, — сказал Франклин. — Свидетельство о рождении...

— Свидетельства о рождении нет.

— Тогда скажите, где она родилась.

— В дороге, в карни-басе, между одной ярмарочной площадкой и другой. Кому вообще приходит в голову оформлять свидетельство о рождении на такую штуку, как она?

— Как звали её мать? — спросила Лоретта.

— У неё было с дюжину имён. Настоящего я никогда не знал. По-моему, даже она сама его уже не знала.

— У вас есть хоть какое-то представление, где она сейчас?

— Где-нибудь мёртвая и зарытая — под стать тому, как жила.

Лоретта тревожно посмотрела на меня, и Франклин спросил Капитана:

— И как же она жила?

— Алкоголичка была. Обожала гашиш. Лауданум. Айяуаску. Что ни назови. Красивая была женщина. И занималась, если вам угодно знать, двумя ремёслами. — Капитан опустил руку от носа и посмотрел на меня. — Танцевала в хучи-кучи-шоу и торговала собой с каждым, у кого в бумажнике находилось семь долларов.

— Ах ты, мерзкий сукин сын, — сказала Лоретта.

Капитан пожал плечами.

— Вы же хотели разобраться с делом, которое привело нас сюда.

Лоретта подошла ко мне. Я сидела на банкетке у туалетного столика, спиной к зеркалу и гримёрному столику, а она положила руку мне на плечо.

— Тебе не следовало это слышать, милая.

Я встретила её взгляд. Глаза у неё были чудесного зелёного оттенка.

— Всё в порядке, мэм. Есть истины, которые ранят, и истины, которые освобождают. Всё, что он сказал, относится только ко вторым.

Она опустилась передо мной на одно колено и взяла мою руку в перчатке.

— Какая же ты удивительная. Теперь всё изменится, милая.

Я уже собиралась спросить, как именно всё изменится, когда Франклин сказал:

— Если она сама этого захочет, девочка уйдёт отсюда со мной и Лореттой. Что вам нужно, чтобы вы просто ушли?

Капитан долго смотрел на свои окровавленные пальцы.

— Я никогда не отпускаю то, что принадлежит мне. Держусь за своё мёртвой хваткой.

— Она вам не принадлежит. И никогда не принадлежала. Вы можете объясняться с полицией и отстаивать там своё право её удерживать — или сказать мне, сколько хотите за то, чтобы навсегда исчезнуть из её жизни.

— Такие, как вы, думают, будто можно купить всё на свете.

— Мы не покупаем её. Мы платим выкуп её похитителю, чтобы вернуть её туда, где её место.

Капитан поднял взгляд. В глазах у него стояла страшная злоба. Губы блестели от крови, сочившейся из носа. Я читала «Дракулу» Брэма Стокера — захватывающий, хоть и фантастический роман, — и именно в эту минуту он уже не казался мне таким уж фантастическим.

— Нельзя похитить то, чего мать не хотела, что мать сама бы выбросила. Если вы забираете собаку из приюта до того, как её усыпят, это ведь не преступление.

— Значит, всё-таки полиция, — сказал Франклин. — Вы так уверены в себе?

— Я не говорил «полиция». Я просто выкладываю карты на стол, чтобы вы видели: это не обязательно проигрышная рука. В ней есть потенциал.

— Назовите цену.

Скривившись, Капитан сказал:

— Я вам не какой-нибудь простофиля, которого можно развести на пятёрку за изумрудный браслет из бутылочного