Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

Я прохожу мимо, не собираясь отвечать. Он, видимо, слегка пьян. Но он говорит:

– Сегодня на рынке убили еврея.

Я замираю. Страх трепещет во мне, как птица. Взмахивая крылышками. Порхая.

Сдавливая мне грудь.

Я смотрю на пана Краевского.

– Кого они убили?

– Какого-то парня. Всю войну прятался.

Макс.

– А теперь кто-то решил наказать его за то, что сразу не убили…

Он ушел сегодня утром. Макс вышел из дома.

– Некоторые считают, надо доделать то, что немцы оставили незаконченным…

Нет. Нет. Нет.

– А ты… Я знал: что-то происходит. Видел, как мужчины выходили из твоего дома. Ты ведь не романы с ними читала, так ведь? Не думаю, что ты могла…

Пан Краевский так до сих пор и не понял, что я прятала у себя евреев. Он считает меня проституткой. Я его больше не слушаю. Мне все равно. Я оставляю его разговаривать с самим собой и бегу вниз по Татарской улице.

От бега по твердой мостовой у меня болят подошвы ног.

Я не хотела его любить. Любовь приносит боль.

Но я его люблю. Жизнь без него принесет мне еще большую боль.

Почему ты ушел от меня, Макс?

Почему, почему, почему?

По противоположному тротуару поднимается в гору мужчина со свертком. Он останавливается и смотрит на меня.

– Фуся?

Глядя на него, я вижу большие карие глаза и приподнятую бровь. Юноша, который смешил меня, сидевшую на подоконнике. Мужчина, который может выстоять перед любыми испытаниями.

Я перебегаю через улицу и бросаюсь к нему, сверток выпадает из его рук и катится по мостовой.

– Что случилось? – спрашивает Макс.

Я бью его в грудь.

– Ты ушел! – Я снова бью его. – Ты ушел! Ты ушел!

– Я пошел постричься!

Неудивительно, что я не сразу его узнала.

– А потом купил масло и вот уронил его из-за тебя.

Я начинаю плакать. Не оттого, что он ушел, а потому что не ушел. Какая же я Dummkopf! Он притягивает меня к себе.

– Ты должен быть со мной, – говорю я. – Ты принадлежишь мне!

– Я знаю, – говорит он. – А ты принадлежишь мне.

– Знаю.

– Правда?

Я киваю.

Он берет мое лицо в ладони.

– Ты подарила мне мою жизнь, – говорит он. – Теперь я хочу отдать ее тебе.

Я снова киваю, позволяю ему целовать мои губы и слезы на щеках.

Мы принадлежим друг другу.

И вместе выдержим любые испытания.

Послесловие. «Он пришел на одну ночь и остался на пятьдесят лет»

Стефания Подгорская вышла замуж за Макса Диаманта 23 ноября 1944 года. Все Подгорские уцелели во время войны, включая мать и брата Стефании в трудовом лагере в Зальцбурге. Однако они не одобрили замужества Стефании и отреклись от обеих сестер из-за того, что они спасали евреев во время оккупации Перемышля. В то время антисемитизм был широко распространен в Польше, существовали особые отряды, стремившиеся завершить начатое нацистами уничтожение евреев. Заботясь о безопасности своей новой семьи, Макс изменил имя на польское, Юзеф Бужминский; они со Стефанией вместе растили Хелену до тех пор, пока она не поступила в медицинский институт.

Хенек Диамант женился на Дануте, стал дантистом, и в 1970-х они перебрались в Бельгию. Хенек умер в 2004 году. Данута скончалась в 2011-м. У Хенека и Дануты были одна дочь и семеро внуков.

После войны доктор Вильгельм Шиллингер повторно женился и переехал в польский Вроцлав, где стал хирургом-стоматологом. Его дочь Дзюся сохранила очень тесные отношения с Бужминскими, даже жила у них некоторое время и всегда считала Стефанию своей второй матерью. Она вышла замуж и в 1950-х переехала в Брюссель, в Бельгию, где живет и сейчас; у нее есть сын, дочь и четверо внуков.

Мальвина так никогда и не вышла за доктора Хирша. Вместе с Янеком она в 1949 году эмигрировала в Соединенные Штаты, где Янек впоследствии стал инженером-электриком и работал в IBM. У него два сына и внук. Пожив недолго с Хиршами, Цеся присоединилась к матери с братом и вместе с ними эмигрировала в США. В 1988 году она ездила в Аргентину, где выступила свидетелем на суде над Йозефом Шваммбергером, комендантом гетто в Перемышле, виновным в многочисленных жестоких преступлениях. У Цеси есть сын, дочь и четверо внуков.

После изменения границ доктор Леон Хирш и Суинек оказались на территории советской Украины. Суинек Хирш умер от рака в 1947 году. Монек и Сала Хирш изменили свою фамилию на Яленские и, так же как и Ян Дорлих, эмигрировали в Израиль. Монек впоследствии извинился перед Стефанией за то, что назвал ее гойкой.

В 1958 году Юзеф и Стефания Бужминские переехали в Израиль. Джо открыл там зубоврачебный кабинет, а Стефания (или Стефи, как ее отныне называли) стала его помощницей. Впоследствии Джо выступил свидетелем на процессе по делу нацистского преступника Адольфа Эйхмана. Из-за медицинской процедуры, или эксперимента, которому она была подвергнута в немецком госпитале, Стефания, по мнению врачей, не могла иметь детей. Тем не менее по прошествии более чем десяти лет после свадьбы у Стефи и Джо родились дочь и сын. В 1961 году семья эмигрировала в Соединенные Штаты, где выяснилось, что польский медицинский диплом Джо не признается в этой стране. Из-за этого, несмотря на почти двадцатилетний стаж работы в качестве зубного врача и хирурга-стоматолога, ему пришлось поступить в Университет Тафтса в Бостоне и одновременно изучать английский язык. В 1966 году он получил свой второй диплом дантиста. Хелена осталась в Польше, где стала врачом-рентгенологом. Она живет во Вроцлаве вместе со своей дочерью.

В 1979 году Яд Вашем – Мемориальный центр памяти жертв холокоста, ведущий институт, осуществляющий образование, документирование, проведение памятных церемоний и изучение холокоста, – присвоил Стефании и Хелене Подгорским звание Праведников народов мира. Подвиг Стефании и Хелены был также отмечен рядом других наград, о нем написаны статьи, сняты документальные фильмы, выпущены телевизионные интервью, а в 1993 году был снят телефильм «Спрятанные в тишине». Стефания произнесла речь на церемонии посвящения Мемориального музея холокоста в Вашингтоне в 1993 году, где вместе с ней выступали президент Израиля Хаим Герцог, тогдашний президент США Билл Клинтон и первая леди Хиллари Клинтон и где ее прижимал к себе вице-президент Ал Гор (было холодно). Вместе с Джо Стефания была приглашена на «Шоу Опры Уинфри», где, наставив палец на не перестававшую сыпать вопросами Опру, решительно велела ей «помолчать