Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов

Вместо заключения

Тема, которой посвящена эта книга, не является ни центральной, ни спорной в русской истории, вокруг нее не ломают копья поколения историков. И все-таки эта тема кажется мне очень важной, ибо история политического сыска — составная часть истории России, а сам политический сыск — один из важнейших институтов власти в Российском государстве.

Что же касается вопроса о масштабах деятельности политического сыска, о числе людей, побывавших в сыскном ведомстве, то определенный ответ на него дать трудно. Сводных материалов на сей счет в нашем распоряжении явно недостаточно для окончательных выводов. Исходя из данных Т. В. Черниковой о 11 507 политических делах, заведенных Тайной канцелярией за 1715 — 1790‑е годы[1503], и данных за 1732–1740 годы о том, что в месяц в сыск попадали в среднем по 50 человек, можно считать, что по этим делам должно было пройти 40 275 человек. Однако мы знаем, что не все, попавшие в сыск, были преступниками (аресту подвергались, как сказано выше, доносчики, свидетели, подозрительные люди). В нашем распоряжении есть довольно полные данные о приговорах, вынесенных в Тайной канцелярии в 1732–1733 годах. Всего за два года были приговорены к разным наказаниям 395 человек, следовательно, за весь период 1715 — 1790‑х годов могли наказать примерно 16 000 человек. Зная о числе сосланных на каторгу и в ссылку за 1725–1761 годы, можно предположить, что число ссыльных за 1715–1799 годы должно составить около 3864 человек.

Но есть и другой, не менее гипотетический, вариант подсчетов. Т. В. Черникова пришла к выводу, что Тайная канцелярия и ее Московская контора в 1730‑х годах завела 1909 дел, общее число узников составило 10 512 человек, из которых 4827 были наказаны (так надо понимать выражение автора «число пострадавших узников»), в том числе 820 отправлено в ссылку[1504]. Основываясь на этом отношении, можно предположить, что за 1715 — 1790 годы в сыске могло оказаться около 63 тысяч человек (11 507 дел по 5,5 человека в каждом), наказанию подверглась 31 тысяча человек, в том числе 5100 человек были отправлены в ссылку и на каторгу.

Много это или мало? И на этот вопрос я не берусь ответить определенно. В абсолютных цифрах эти данные, например, для XX века кажутся ничтожны. Согласно третьему тому «Ленинградского мартиролога 1937–1938 годов»[1505], только за ноябрь 1937 года и только в Ленинграде и области было расстреляно 3859 человек. Можно рассмотреть пропорцию общей численности репрессированных по политическим мотивам к численности населения. Так, если считать, что в 1730–1740‑х годах в России было не более 18 миллионов человек, а в сыск попадало не более 21 тысячи человек, то в сыске оказалось всего 0,116%. Но очевидно, что эффект деятельности политического сыска определяется не только общей численностью репрессированных, но и многими другими обстоятельствами и факторами, в том числе самим государственным страхом, который «излучал» сыск, молвой, показательными казнями и т. д.

Нужно согласиться с Т. В. Черниковой, которая писала, применительно ко времени «бироновщины», что «в исторической литературе масштаб деятельности Тайной канцелярии завышен», даже несмотря на то что аннинская эпоха была более суровой, чем времена Елизаветы Петровны. К середине XVIII века и особенно со времени вступления на престол в 1762 году Екатерины II в политическом сыске исчезают особо свирепые пытки. В отличие от других стран (Франции, Пруссии и др.) в России во второй половине XVIII века не устраивают и такие средневековые казни, как сожжение, колесование или четвертование. На политический сыск стали оказывать сильное влияние идеи Просвещения. И хотя люди, конечно, боялись ведомства Степана Шешковского, но все-таки это не был тот страх, который сковывал современников и подданных Петра Великого или Анны Ивановны.

Можно сделать некоторые выводы о составе преступлений по делам, которые изо дня в день рассматривались политическим сыском. В 1722–1724 годах людей арестовывали в основном за два вида преступлений: за ложный извет («Ложное государево слово и дело») и за «непристойные слова». Из 771 подследственного 544 (70,6%) обвинялись в ложном доносительстве, 201 человек (26,1%) — в произнесении «непристойных („продерзостных“, „дерзких“) слов». Только 26 человек (3,4%) были арестованы за прочие преступления (взятки, «кража интереса», побег, выдача фальшивых документов и т. д.).

В 1732–1733 годах из общего списка преступлений заметно выделяются четыре — «непристойные слова», «ложное слово и дело», «недонесение» и «небытие у присяги». По этим обвинениям приговорено 326 из 395 человек, или 82,5%. Однако внесем некоторые коррективы. Дело в том, что после вызвавшего смуту воцарения Анны Ивановны велось много дел священников и причетников, которые игнорировали процедуру приведения подданных к присяге, за что они и поплатились. В другие годы такие преступления встречались редко. Если мы исключим из подсчетов этих 116 обвиняемых, то увидим, что из 279 оставшихся преступников на долю «непристойных слов» приходится 66 человек (23,7%), на долю «ложного слова и дела» — 88 (31,5%) и, наконец, на долю «недонесения» — 56 (20%). По этим группам преступлений и следовали весьма жестокие наказания. Из 210 человек, обвиненных в этих преступлениях, к кнуту и ссылке в Сибирь приговорено 47 человек (22,4%), а к смертной казни — 11 человек (5,2%). Больший процент смертных приговоров приходится только на самозванцев и раскольников. Внутри рассматриваемой группы государственных преступлений более жестоко наказывали говоривших «непристойные слова» (7 преступников наказаны смертной казнью и 22 преступника наказаны кнутом и ссылкой). Сопоставляя эти данные с приведенными выше материалами за 1722–1724 годы, отметим, что в числе преступников 1732–1733 годов оказалось довольно много (пятая часть) «неизветчиков», тогда как раньше их почти не было. Думаю, что увеличение числа данных преступлений непосредственно связано с появлением законов о преследовании людей, которые не доносят о государственных преступниках.

Анализ следственных дел 1732–1733 годов показывает, что выделяются три особо «криминальные» группы населения: крестьяне, солдаты и церковники. Из общего числа приговоренных преступников (395) — 94 крестьянина (23,8%), 50 солдат (12,6%) и 148 церковников (37,5%), в основном обвиненных в «небытие у присяги» (100 человек). Если не учитывать 116 человек, не присягнувших Анне Ивановне, то преступников — крестьян и солдат в процентном отношении будет значительно больше — 58,3% (144 из 247 человек). Крестьяне и солдаты более всего совершили преступлений по статье «непристойные слова», «ложное слово и дело» и «недонесение» (109 из 210 человек). Эти данные кажутся мне достаточно репрезентативными, и они подтверждаются другими источниками. Дело в том, что сохранились ведомости Тайной канцелярии за 1725–1740 годы с указанием социальной принадлежности преступников. Из 853 наказанных (а это в основном сосланные в Сибирь, без учета казненных) — 267 крестьян (31,3%) и 78 солдат (9,1%), итого 345 человек (40,4%).

Причины особой «политической криминальности» этих групп разные. Большое число преступников-крестьян обусловлено тем, что крестьяне доминировали в общей массе населения России (их численность доходила до 92%). Иначе обстояло дело с солдатами. Хотя средняя численность армии в рассматриваемое время не превышала 200 тысяч штыков, однако служилых преследовали и наказывали строже, чем крестьян. Не исключено, что и доносительство в армии было развито сильнее. В 1732–1733 годах из 50 солдат-преступников 28 человек было обвинено в ложном доносе, следовательно, среди служивых «неложных» доносчиков было еще больше.

Особую роль играли церковники. По данным 1732–1733 годов, они, благодаря неприсяге, опередили другие категории населения по числу преступников. По основной группе преступлений («непристойные слова», «ложное слово и дело», «недонесение») преступники-церковники располагались после крестьян и солдат. Среди наказанных в 1725–1740 годах церковники занимали 9,1% (78 из 853 человек). Причем большинство из них (62 человека, или 79,5%) «удостоились» наказания кнутом и другим калечащим наказаниям.

Дворяне составляют незначительную группу государственных преступников. В 1732–1733 годах их было 25 человек (6,4% от общего числа), из которых более половины (13 человек) были наказаны за небытие у присяги. В 1725–1740 годах было наказано всего 10 дворян, что составляет 1,2% от общего числа наказанных (853 человека). Дворяне получали те же наказания, что и простолюдины. Из десяти человек пятеро получили кнут, двое — кнут с вырыванием ноздрей, двое — плети, и одному зачли пытки в виде наказания. Все это подтверждает вывод об известной