Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

сдать экзамен в младший класс Николаевского кавалерийского училища, где в то время принимали и совсем полуграмотных. Через два года он вышел в л.-гв. Гусарский его величества полк, в котором необыкновенно быстро выслужил чин полковника и таким образом обогнал всех своих товарищей по Пажескому корпусу, даже кончивших академии. Служа в гусарах, он прожил все свое состояние и продолжать службу в гвардии не мог. Тогда его устроили в роли какого-то инструктора при войсках китайского богдыхана (а, как он рассказывал сам, в роли главного его советника!). За это время ему удалось жениться на дочери одного купца-миллионера, имевшего свое состояние на Дальнем Востоке. Тогда он решил, что ему выгоднее продолжать службу на Дальнем Востоке, и ему благоволили предоставить Приморский драгунский полк. Зная этого господина еще с детства за довольно порядочное ничтожество, я мало надеялся на его доблесть, но то, что мне пришлось услышать про его постоянные уклонения от боев, превзошло всякое ожидание. Конечно, я не знал, что это был человек весьма сильный в Маньчжурской армии, как близкий родственник будущей супруги начальника штаба армии генерал-лейтенанта Сахарова.

Боевая задача заставы на станции Гайчжоу состояла в том, чтобы воспрепятствовать противнику произвести десант в устье протекавшей здесь реки (4—5 верст от станции), вероятный по важности значительного железнодорожного моста. Штабом 1-го Сибирского корпуса было сообщено, что такая попытка со стороны противника тем более вероятна, что город Гайчжоу, с 15—20 тысячами жителей, расположенный в двух верстах от станции, считается особенно неблагонадежным по своему сочувствию японцам. Застава поддерживала связь конными постами с городом Инкоу, где стоял особый отряд, и была связана телефонным сообщением с деревней Баосичжай, где стоял резерв отряда, и со станцией Дашичао, где был расположен штаб корпуса. Телефонные провода шли по телеграфным столбам, и индукция телеграфного тока до крайности затрудняла разговор, для производства которого нужно было обладать особенно сильными легкими. По телефону почти без перерыва передавались приказания и запросы штаба корпуса, донесения и запросы штаба отряда в штаб корпуса и на заставу, результаты всех наблюдений на побережье о проходе даже самых мелких судов, всякие распоряжения командира драгунского полка по хозяйству полка, а больше всего по формированию транспорта его супруги. Хотя я отлично говорю по телефону вообще, но, для выполнения всего вышесказанного, конечно, моих легких не хватало; да и не мог же я сидеть бессменно у телефона, исполняя иные служебные обязанности. Командир полка, кажется, в первый же день моего командования заставой сделал мне внушение за неисправность телефонного сообщения и запретил мне лично говорить с ним, находя мою речь непонятной, хотя я очень удачно переговаривался со штабом корпуса, и там меня отлично понимали. Так как находившиеся в моем распоряжении нижние чины не были способны принимать серьезные приказания, и в особенности их записывать, а специалисты из железнодорожного батальона были заняты постоянным ремонтом линии, то пришлось сделать наряд офицеров эскадрона и обязать их дежурить у телефона, что, впрочем, не могло быть затруднительно для четырех человек, которые не несли, кроме того, решительно никакой службы. Меня крайне удивило, что офицеры выразили некоторое неудовольствие и начали исполнять службу довольно небрежно.

Кроме обязанностей начальника заставы, я исполнял еще обязанности начальника гарнизона станции Гайчжоу, состоявшего из сотни и полуроты пограничной стражи и команд хлебопеков и обозов двух стрелковых полков; эти части требовали постоянного наблюдения за порядком в них, а в особенности в дни праздника Пасхи. Приходилось еще по несколько раз в день встречать поезда с высокопоставленными особами: наместником, ездившим в Артур, командующим армией, бригадным командиром, начальником отряда. Но вообще служба шла благополучно. В продолжение 10 дней моего командования в Гайчжоу произошли две ложных тревоги, но оба раза они произведены вопреки мне лично. В первый раз, в одиннадцатом часу ночи, на станцию прискакал посланный командиром выдвинутой на самый берег моря стрелковой роты драгун и доложил мне категорически: «Японцы начали высадку». Я усомнился в этом донесении и не произвел бы тревоги, не проверив его, но, к сожалению, его услышал сидевший рядом в комнате сильно выпивший ротмистр Бзаджиев, который, не спросясь у меня, побежал к телефону и донес о начатой японцами высадке как в штаб корпуса, так и в штаб отряда, а затем сам же приказал полуэскадрону седлать. Тревога распространилась на станции, и начальник станции спрашивал, нужно ли эвакуировать станцию. Не удивляюсь, что этот статский человек начал беспокоиться, потому что пьяный ротмистр и столь же пьяный стрелок – начальник хлебопеков – производили адскую суету и шум. Мне пришлось подтянуть обоих, но во всяком случае им удалось произвести почти панику. Очень скоро получилось донесение, что произошла ошибка и никакой высадки не производится; я распустил войска на ночлег и успокоил станцию. При получении этого донесения ротмистр Бзаджиев опять поступил, вероятно спьяна, довольно странно, чтобы не сказать преступно. В момент получения донесения он находился в помещении телефона, а я был на платформе станции (шагов 40 расстояния); конверт был адресован, конечно, на мое имя, но ротмистр его распечатал и тотчас же, опять не докладывая мне, сообщил содержание в штаб отряда и в штаб корпуса. Когда я пришел случайно в помещение телефона, то застал его уже оканчивающим переговоры. Я сделал ему соответствующее внушение и в ответ получил дерзкое заявление, что он более никогда не станет разговаривать по телефону. Конечно, мне следовало поступить с ним по закону, но я знал, что ничего не добьюсь и только получу неприятности, а потому оставил дело без последствий. Когда я приехал на рассвете на берег моря, то узнал, что действительно в темноте какие-то шлюпки подъезжали к берегу и высаживали людей (следы ног были видны при отливе), но через несколько минут отплыли. Надо заметить, что стоявшая на берегу рота стрелков, при одном офицере, несла бессменно крайне тяжелую службу, и потому несколько нервное состояние ее начальника было понятно. Следовало или усилить состав заставы, или хотя бы сменять передовую часть из резерва.

Вторая тревога произошла следующим образом. С утра начали поступать донесения, что какое-то судно то приближается к берегу, то удаляется от него, а вечером с него начали делать промеры; ночью в устье реки вошло несколько шлюпок. Все эти донесения были весьма сомнительны, но, несмотря на это, полковник Воронов выслал из резерва на подкрепление 1 роту, 2 эскадрона и 2 конных орудия, прибывшие к рассвету. Когда я узнал об этом распоряжении, то отправился на угрожаемое место со своим полуэскадроном и, конечно, никакой высадки не видел.