Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

Афганец покачал головой. Нет. Целью могли стать его уйгуры. Говорят, что китайцы создали свой собственный «китайский» ДАИШ, чтобы его руками открыть охоту на уйгуров. А для отвода глаз постреляли собственных мелких коммерсантов. Возможно такое?

Теперь уже Клагевитц кивнул. Да, наконец-то он снова здесь, на территории откровенных интриг и лжи, древней как Восток. Здесь все востоки сошлись вместе. Лжи сошлись в одну ложь.

– Как ты считаешь, Мухаммад, куда у вас тут все идет? Что говорят, сумеют муллы объединить Кабул с Кандагаром?

Мухаммад снова сомкнул веки. Откуда ему это знать? Хотя и ему понятно, как трудно их объединить, когда здесь интригуют американцы и англичане, французы и немцы, пакистанцы, иранцы, китайцы и индусы, катарцы и саудиты, а теперь еще и украинцы. Как объединиться талибам, если каждый вельможа – слуга пяти господ? Мухаммад рассказал, как на днях в Кундуз приехал турецкий бизнесмен, тоже строитель. Он приехал из Кандагара, а людей на работу вербовал от Герата до Мазари-Шарифа. И все сплошь молодых, только молодых. Турок пообещал обучать делу, потому что строить намерен много – по большей части малые ГЭС. И платить пообещал богато, чуть ли не тысячу долларов за месяц. Из Мухаммадовой конторы несколько ребят перебежали к турку. И там им сразу в уши начали турецкую песню лить – про тюркскский общий дом от Крыма и Актау до Ашхабада и Меймене.

– Откуда знаешь?

– Знаю. Одного из сбежавших мой Умар за шкирку вернул. Взял языка.

– Тот Умар, который тебя прикрыл?

– Его брат-двойник.

– Может так быть, что гранаты за это прилетели?

– Раньше турки так не работали. У них мягкая сила. Они на нее не жалеют денег.

Клагевитц согласился, в очередной раз про себя отметив здравость и степенность рассуждений афганца. А еще он обратил внимание на перемену, произошедшую в лице Мухаммада. Перемену лица с их предыдущей встречи. Лицо Мухаммада «дозрело», так бы Христоф определил наблюдаемое качество. До чего? До чего-то такого, наличие чего его подмывало спросить этого Профессора, как бы он понял слова о равенстве опытов принятия добра и зла? Как это понял бы Смертник, чье лицо «дозрело» до лица Пустынника, воображенного им самим, Христофом Клагевитцем, взявшим себе в помощники русского писателя? Конечно, Клагевитц ни на миг не забывал, кто перед ним. И он был уверен, что Мухаммад тоже отдает себе отчет в том, на какую гуманитарную организацию на самом деле работает немец. Но сообразил ли он, кто такие Умары и зачем они собраны под крышу стройконторы? Понимает ли, что руками и устами Клагевитца холоднокровный бог войны снова влечет его в свой чертог? В топку? Какого черта именно теперь лицо «дозрело?» Не от полученного ли им послания «от суфия» в сети фейсбук?

– Как раненый, надолго лечение? Как уйгуры, работают справно? Как европейцы? Обучились взрывному делу? Как другие? – по-немецки спросил Клагевитц.

Мухаммад утвердительно кивнул разом на все вопросы. У него тоже было о чем спросить приезжего патрона. Далеко ли продвинулись немецкие инженеры в науке создания умных самостоятельных машин, которые умеют служить людям? А вот еще: до Кундуза долетел слух, что немцы научились из водорода творить нефть и газ, так что хватит крохотных, размером с чемодан, генераторов, чтобы напитать силой электричества целые города. Правда? А еще говорят, что немцам в этом деле палки в колеса вставляют американцы. Хотя говорят и иначе – что черпать энергию из водорода придумали русские, потому что у них воды очень много, а американцы рассорили русских с немцами, чтобы вместе немецкие машины и русский новый вечный двигатель не устроили новое вечное солнце, согреющее и накормящее бедных… Это так? Нет? А как немец, верит ли в старую сказку про солнце для бедных и помнит ли, что наука отрицает возможность вечного двигателя? Никакие русские изобретатели и никакие немецкие инженеры не сделают бедных сытыми, а богатых – зрячими, пока в сердцах людей глухота к благодати. Для того и создан вечный Афганистан, чтобы исцелить глухоту. А Умар скоро поправится. Не в первый раз ему зализывать раны. И не вчера он, Мухаммад, раскусил Умаров – никакие они не строители. Строители здесь – ни к чему, пока в сердцах – глухота. И опять же не случай, а знак, что от гранаты Мухаммада закрыл уйгур, посланный к нему Клагевитцем. Добрый джинн…

– А верно рассказывают, что в Германии немцы сами больше не трудятся на заводах, а работают там Умары, а то и не Умары, а во сто раз хуже, ленивые да косорукие?

– Кто рассказывает такое?

– На базаре. В Кундузе теперь у каждого второго родственник в Германии.

– Разве в Кундузе на базаре могут обмануть? Наверное, эти родственники и работают вместо немцев? Нет?

Мухаммад усмехнулся. Обиделся немец за немцев. Это хорошо. Обида – признак жизненности.

– Все так и есть, Профессор… Не врут у вас на базаре. Все так и есть. Самых усердных я к тебе отправил. Все для вас. И то правда, что у нас большие трудности, найти усердного молодого немца в цех или на войну – непросто. У нас теперь либо маклеры с менеджерами, либо юристы с экономистами…

– Тогда как же вы сможете производить новые умные машины для света? Вы же пообещали свет?

– Ты в этом краю встречал тех, кто принес свет, а не только пообещал его?

– Да, верно. Но у тебя вид человека, который устал от того, что пришел делать.

Клагевитц промолчал.

– Я не спрашиваю, зачем ты здесь, – решил по-своему помочь ему Мухаммад. – И если тебе нужны мои строители, то я не буду спрашивать тебя, зачем. Но куда ведешь меня ты?

Клагевитц поднялся и подошел к окну, наполовину забитому фанерой. Кундуз лежит в ложбине меж невысоких гор, похожих на гребни волн гигантского моря, остановленного волшебной рукой дирижера. И стоит лишь дирижеру взмахнуть ею, как колыхание могучих валов земли поглотит домики. Бородач скользнул взглядом по линиям вершин. Как же он сам мал… Обернувшись к афганцу, он поделился с ним тем, что случай свел его в Германии с писателем, имя которого – Балашов. Мухаммад вздрогнул, как от неожиданного укола в мочку уха.

– Как зовут его? Балашов? Ты сказал, свел случай? Нет, тут не может быть никаких случайностей. Ты – избранный. Я – избранный.

Клагевитц рассмеялся широко, не таясь. Конечно, это не случай. Это – работа. И выбор. «А свой выбор я еще не сделал, дорогой мой послесмертник Мухаммад. Каким этот выбор будет, зависит