Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

Японией, конечно, эта последняя и будет наиболее поучительным опытом. Следовательно, и глава наших вооруженных сил, занимавшие этот огромный пост в продолжение 6 лет до войны и во всю кампанию от самого ее начала (Тюренчена) до последнего генерального сражения (Мукден), решившего окончательно и бесповоротно печальную участь кампании, может базироваться главным образом на опыте злосчастной для нас войны. Ясно, что военачальник, проигравший кампанию и имевший одни поражения, не может никоим образом поучать армию положительным способом; в его распоряжении только отрицательный: «не делайте так-то и того-то, как я делал, и что я делал, ибо результаты сего привели к таким-то неудачам» – вот эпиграф, который мысленно должен прочитать каждый, беря в руки «поучение» Куропаткина.

Если мне возразят, что у. него есть опыт, и при том положительный, по кампаниям Турецкой и Среднеазиатских, то отвечу, что в первой из них он самостоятельной деятельности не проявлял, оставаясь только механическим исполнителем великого Скобелева; то же было в значительной степени и в войнах с толпами азиатских кочевников; кроме того, опыт этих последних, может быть, очень полезный для некоторых, безусловно, вреден для других, приучая воевать слишком просто, одерживать легкие успехи, при наличии больших недочетов и несовершенств, как в управлении войсками, так и в качестве боевого материала, давая возможность добывать дешевые лавры. Наконец применение опытов стратегии и тактики Скобелева на Маньчжурском театре военных действий мы не видели, ибо Скобелев только побеждал, а мы терпели только поражение за поражением.

Из всего сказанного вытекает первая неустойчивость рассматриваемого поучения: оно односторонне, будучи основано только на отрицательном методе; но оно кроме того не может быть беспристрастно, объективно, а потому и полезно. Действительно, человек, поучающий по опыту неудовлетворительности искусства своей деятельности, прежде всего склонен стремиться к самооправдыванию и затем уже только к принесению пользы своими идеями – словами; это стремление им доминирует, ведет его по самому пагубному для дела пути, ибо заставляет искать и указывать несовершенство опыта не в собственной неспособности, а в условиях обстановки; последней дается неверное освещение, чем естественно вводятся в заблуждение поучаемые. Прибавим к этому, что в военных искусстве и науке легче всего скомбинировать не только смягчающие, но даже и упраздняющие вину обстоятельства, для какого угодно примера отрицательного их проявления; нужно лишь обладать эрудицией, красноречием, пером; а если же есть популярность, то, ей-богу, поверят и послушают.

Наконец не странно ли, что теперь нас поучает после и на основании горького опыта именно тот, кто имел полную возможность преподать если не все, то весьма многое своевременно, для избежания такого опыта.

Да будет же дозволено высказаться по поводу «поучения», основанного только на отрицательном способе, и непризнанным авторитетам – маленьким людям – участникам войны, имевшим все-таки опыт положительной деятельности при исполнении возлагавшихся на них частных стратегических и тактических задач в операциях и боях, столь неизменно проигрываемых в своем общем целом. Сколько частных побед можем мы указать и назвать, сколько раз отдавали мы поле сражения побежденному врагу, потому что высшая стратегия, использовав опыт тактической обороны, готовилась уже проделывать другой ему подобный; кончали опыт победы, выполненный по собственной инициативе, и затем выполняли опыт поражения. Не только жизнь и школа России, не способствовавшие подготовке сильных самостоятельных характеров, лишили армию проявления положительного военного искусства, лишили талантов и успехов, а кое-что другое, о чем и скажем теперь, отвечая на тезисы «поучения».

Во главе всего «поучения» поставлен вопрос: «какие главные причины, кроме недостатка численности, препятствовали нам быть победителями ранее заключения мира?

Если бы вопрос заключал в себе только слова не напечатанные курсивом, то можно было бы на нем не останавливаться, а просто обратиться к разбору перечисленных автором «поучения» причин, из которых действительно некоторые имели место и мешали нам побеждать, но… слова (курсив) существуют: они предпосланы всему «поучению», в них и есть гвоздь «поучения», вернее, самооправдание полководца.

Скажу смело, что первая фраза – кроме недостатка численности – значит: «в моем распоряжении никогда не было достаточно силе», а вторая – ранее заключения мира – значит: «я победил бы именно в то время, когда заключили мир, т.е. мне помешали»; ведь нельзя же понимать последнюю фразу буквально, так как по заключении мира, т.е. в мирное время, победителем быть нельзя; наконец дальше следует и пояснение: «никогда наша армия не представляла такой грозной силы в материальном и духовном отношениях, как летом 1905 года, когда, неожиданно для действующих войск, кои были уверены в неудаче переговоров в Портсмуте и горячо желали этой неудачи, был заключен мир, необходимый для внутренних дел России, но памятный для армии».

Поставив себя на такой пьедестал неуязвимости, ибо можно ли обвинять в проигрыше кампании полководца, в распоряжении которого никогда не было достаточно сил, а когда они явились, то ему приказали не сражаться, автор обращается к сердцу многострадальных учеников своих и говорить, что прежде всего виновен он сам – их старший начальник. Какое смирение, какое самопожертвование! Прием довольно дипломатический и, отдаю ему справедливость, верный: русское сердце мягко и всегда готово простить кающегося, а в особенности такого, кто даже имеет законное основание не каяться. Но в чем же вина, в которой так великодушно сознается генерал Куропаткин? А в том, видите ли, что «ему не удалось исправить духовные и материальные недочеты вверенных ему войск и еще шире воспользоваться их несравненными сильными сторонами».

Допустим, что исправить рутину во время войны уже поздно, допустим, что она засела так глубоко, что в шестилетний предшествовавший войне период портфёльства над армией, ее гоже нельзя было выбить, ибо ведь нельзя же не считаться с тем фактом, что командующий и главнокомандующие армией не мог не знать и не видеть ее недочетов, как бывший военный министр; допустим, наконец, что злу той же рутины нельзя было противопоставить то хорошее, что было в армии, ибо рутина была слишком сильна; но все это относится и касается боевого материала, который, будь он плохой, хороший или отличный, должен еще быть эксплуатирован командною властью.

История поучает нас, что Пьемонтская армия французов 1796 года представляла из себя весьма несовершенный материал, но прибыл Бонапарт, и армия переродилась в несколько дней; Суворов много раз победоносно водил в бой войска, терпевшие неудачи до его командования ими; Тотлебен создал оборону Севастополя из ничего; Кондратенко заставил блистать Артур, как лучезарную звезду наших маньчжурских войск, до самой своей геройской кончины, а ведь Артур обороняли русские войска с присущими им в то время духовными и материальными недочетами. Мне возразят, что нынешние войны не то, что было