Голубь Святой Софии - Виктор Григорьевич Смирнов

30 июля отправляли в Киров третью, самую большую партию, под которую музейщикам выделили два товарных вагона. Вместе с этой партией город покидала большая часть сотрудников, и Тамара была среди них вместе с больной матерью. Город непрерывно бомбили, воздушную тревогу в тот день объявляли 32 раза. Груженые машины отправили на вокзал уже темной ночью. Небо освещалось прожекторами. Время отправки никто не знал, поэтому многие не успели забрать даже личные вещи и не получили расчет.

Разместились в вагонах прямо на ящиках с экспонатами. Столяр Тичкин устроил в темном закуте вагона походную уборную, прорубив отверстие в полу. При свете карманных фонариков выдали продукты: хлеб и конфеты. Мужчинам раздали винтовки и по две обоймы патронов.

Уже перед самой отправкой устроили последнюю перекличку. Не было только Пономарева.

– Может, с ним что-то случилось? – предположила Тамара.

– Да что тут гадать, – проворчал вахтер Терентьев. – Остался ваш Пономарев фрицев поджидать.

– Что вы такое говорите! – ахнула Тамара. – Это ж наш товарищ!

– Тамбовский волк ему товарищ, – зло сплюнул вахтер. – Я его давно раскусил. Враг он! У меня на таких глаз наметанный.

Тронулись уже под утро. По пути эшелон дважды бомбили «юнкерсы», он подолгу застревал на перегруженных полустанках и только на пятые сутки прибыл в Киров. И никто из музейщиков тогда не мог и предположить, что снова они увидят родной Новгород только через три долгих и страшных года.

3.

Начальник городской стройконторы Николай Тейс руководил погрузкой на баржи фабричного оборудования, когда его отыскал запыхавшийся посыльный:

– Николай Георгиевич, вас срочно вызывают на заседание «тройки».

«Тройка», как обычно, заседала в здании горисполкома. Во главе стола сидел заместитель председателя Ленинградского облисполкома Петр Павлович Еремеев.

– Немедленно займитесь эвакуацией колоколов! – повелительным тоном объявил он Тейсу.

– Эвакуацией чего? – переспросил Николай Георгиевич.

– Вы плохо слышите? Колоколов Софийской звонницы!

– Но понадобится мощный подъемный кран с большим вылетом стрелы. Такой техники у меня нет, – возразил Тейс.

– А вот это нас не касается, – отрезал Еремееев. – В случае неисполнения будете отвечать как за саботаж. Также поручаем вам принять меры по защите от бомбардировок памятника «Тысячелетие России». Все! Немедленно приступайте!

– …Фамилия странная, он что, немец? – спросил Еремеев, когда дверь за Тейсом закрылась.

– Предки из Германии. Мы его проверяли: наш человек! – доложил старший майор НКВД.

Покинув грозный кабинет, Тейс направился в кремль, размышляя по дороге над неожиданным заданием. С детства он помнил колокольный звон, по утрам будивший Новгород веселой перекличкой, возвещавшей о праздниках, звавшей прихожан на церковную службу. Мать рассказывала, как однажды заплуталась в лесу, но потом услышала далекий колокольный звон и нашла дорогу.

А потом колокола разом умолкли. В стране свирепствовала антирелигиозная кампания. В Новгороде колокола сотнями сбрасывали с колоколен, газеты пестрели обращениями трудящихся с требованием уничтожить «ненужные побрякушки, которые мешают людям трудиться и учиться». Пропал без вести знаменитый софийский звонарь Егорка, переливчатыми звонами которого заслушивался юный Сережа Рахманинов, живший у своей новгородской бабушки.

Так почему же теперь начальство требует спасать уцелевшие колокола, а вместе с ними памятник «Тысячелетие России», который еще недавно называли «памятником самодержавному гнету» и собирались отправить на переплавку, недоумевал Тейс. И сам себе ответил: все изменила война!

На высокой Софийской звоннице висели в пяти пролетах тринадцать колоколов, от совсем небольших до многотонных. По крутой и темной внутренней лестнице Николай Георгиевич взобрался наверх. Отсюда весь город был как на ладони. Вдалеке в голубом мареве искрилась и переливалась под жарким августовским солнцем безбрежная ширь громадного озера.

Но сейчас Тейсу было не до красот природы. С малыми колоколами он рассчитывал управиться с помощью талей, домкратов и лебедок. Но как спустить на землю эти многотонные махины? Если просто сбросить их с десятиметровой высоты нельзя, то они неминуемо разобьются.

Спасительную идею подсказала обыкновенная домашняя подушка, на которой он ночью ненадолго забылся тревожным сном. Наутро он собрал своих рабочих и объяснил задачу:

– Будем насыпать у основания звонницы толстую земляную подушку и на нее спускать колокола.

Землю брали из городских клумб. Таскали ее тачками, носилками, ведрами. Узнав, в чем дело, добровольно взялись помогать еще остававшиеся в городе женщины. Когда «подушка» была готова, освободили колокола от хомутов, которыми они были закреплены к балкам. Колокола, как на салазках, съезжали по смазанным солидолом бревнам, уходя в мягкую землю так глубоко, что на поверхности торчали только их «уши». Их вытаскивали лебедками, выкатывали через Тайничные водяные ворота на берег Волхова и грузили на баржу.

Перед тем как снимать самый большой «Праздничный» колокол, ударили в него последний раз, с трудом раскачав язык, весивший целую тонну. Далеко разнесся могучий бас великана, прощавшегося с родным городом.

4.

За всем происходящим с волнением следил заместитель директора музея по хозяйственной части Александр Николаевич Семенов. К волнению за судьбу колоколов у него примешивались личные переживания. В ранней юности, поддавшись общим настроениям, он подписал обращение с требованием сдать новгородские колокола в переплавку на нужды мировой революции и до сих пор корил себя за это. Зато потом, став сотрудником музея, Семенов дал себе слово загладить эту свою вину.

Он облазил все новгородские колокольни, составив подробнейшую картотеку еще сохранившихся колоколов, а потом подписал обращение к самому председателю Совета народных комиссаров Рыкову с просьбой сохранить эти реликвии, несущие ценнейшие сведения о нашем историческом прошлом. Это было рискованно. Только что отгремело новгородское «музейное дело», и у Семенова были все шансы отправиться на Соловки вслед за своими коллегами.

К счастью, тогда все обошлось.

Но теперь многострадальные колокола снова оказались на краю гибели. Александр Николаевич с тревогой наблюдал за тем, как их встаскивали на баржу по наскоро сколоченному плотниками пандусу. Сюда же перенесли ящики с музейными экспонатами, картины и иконы больших размеров, а сверху уложили Корсунские и Магдебургские врата Софийского собора. Тяжело груженную баржу подцепил пароход «Механизатор», на палубе которого стоял молоденький капитан, почти мальчишка. Но держался он уверенно, команды подавал громким голосом.

Два больших колокола подтащили ко второй барже, один уже погрузили, другой лежал на ее краю. «Праздничный» колокол подкатили к воде, готовясь втаскивать его лебедками, установленными на соседней барже. Наблюдая за тем, как умело и сноровисто действуют рабочие, Семенов внутренне успокоился. Но оказалось, что самое страшное еще впереди.

Сначала послышался отдаленный гул моторов. Потом в потемневшем небе показалась огромная эскадрилья немецких бомбардировщиков с черными крестами на крыльях. Запоздало захлопали наши зенитки, заревела сирена воздушной тревоги. «Юнкерсы» выстроились каруселью, заходя