За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц

руку к пакету, идите! Груздев ловит его взгляд. В нем что-то непривычное. Изменилось все лицо. Нет очков, и оно стало другим. Глаза — то круглые, то щелочками. Он совсем близорукий.

Теперь машет рукой младшей лейтенант Семиренко: пошли! Взвод должен заниматься своим делом. Это называется разведка наблюдением. Ведь они — глаза и уши полка. И в обороне, и в наступлении.

Дым все еще стелется над землей. Но в просветы теперь уже можно рассмотреть нейтральное поле и первую траншею. Всюду воронки и черные глыбы. «Колючка» разорвана и разметана.

Бой быстро откатывается к виднеющемуся вдали лесу, и младший лейтенант торопит. Они ускоряют шаг, почти бегут.

Неожиданно в дыму вырисовывается спираль Бруно. Уцелел огромный кусок. Не менее двадцати метров. Возле проволоки стоит стрелок. Спиной к разведчикам. Что он там делает?

Груздев приближается к нему первым. Солдат держится руками за кол заграждения, свесив голову на грудь. На виске запеклась кровь. Глаза открыты и уже застекленели. В них застыло какое-то выражение. Груздев давно заметил: у убитых всегда так. И у каждого свое выражение. Глаза стрелка рассматривают колючие кольца спирали и будто говорят: «Сейчас, сейчас я через нее, проклятую, переберусь».

— Убит, — говорит Алябьев. — Это Васьков. Я его знаю, из первой роты.

Младший лейтенант Семиренко снова машет рукой. Они обходят «колючку», перепрыгивают через разрушенную траншею. Груздев оглядывается: стрелок все стоит. Уходят еще дальше, а он стоит. Стоит, наклонившись к проволоке, будто собирается через нее перешагнуть. Перешагнуть, догнать роту и занять свое место в цепи.

14

К вечеру две траншеи и линия дотов остались позади. Впереди, слева, виднелось польское местечко. А еще ближе по взгорку, поросшему кустарником, змеилась траншея.

Атаковали с хода. Немцы встретили стрелков плотным настильным огнем, и роты залегли. К этому времени землю уже накрыла ночь. Темная, беззвездная. Из штаба полка пришел приказ: окопаться, накормить людей.

Кухни подъехали к самой опушке. В морозном воздухе поплыл запах лаврового листа и свиной тушенки. От рот к лесу потянулись стрелки. Впереди старшина, за ним несколько солдат. У каждого в руках по четыре котелка. Одна такая группа проходила в двух шагах от разведчиков, и Груздев пересчитал стрелков: одиннадцать. Если учесть, что котелок на двоих... Тяжело вздохнул и почему-то вспомнил Васькова: наверное, так и стоит в ночи, один на один со всем полем.

Алябьев сказал:

— Ну, а мы как, святым духом?

Груздев встал:

— Марьин и Кирсанов, за мной.

Они долго искали штабную кухню и, не найдя ее, подошли к одной из батальонных. Тут негусто толпились стрелки. Угрюмые, молчаливые, придавленные той тяжелой усталостью, которая видна и в опущенных плечах, и в вялых движениях, и во всем облике человека, ставшего вроде и ростом поменьше. В темноте кто-то в кубанке, скорей всего старшина батальона, бодро, излишне бодро, сказал:

— Третья рота, подходи. Сколько?

— По строевой записке сто двадцать.

Голос негромкий, осипший, как бы надломленный. Это, наверное, старшина роты.

— Сто двадцать было утром, а сейчас?

И тут же, теперь уже тихо:

— Получай, сколько унесешь.

Груздев по своей привычке анализирует, считает. Сто двадцать... Значит, потеряна четвертая часть роты. В первый же день. В этом есть какая-то немыслимая закономерность. Так бывает почти всегда. В первый день наступления — самые большие потери. Завтра они будут поменьше. Потом еще меньше. Но зато стрелки, которые уцелеют, — станут почти неуязвимыми. Они будут идти до самого конца наступления. И в этом тоже своя закономерность. Кирсанов трогает Груздева за руку:

— Помкомвзвода, наша кухня приехала. Вот она, возле кустов.

Справа, у самой земли прошумела трескучая пулеметная очередь. Красно-зеленая трасса прочертила темноту и унеслась в глубину леса. Кто-то там вскрикнул.

Потом громко позвали:

— Санинструктор! Где санинструктор?

Дважды повторенное слово острым толчком отозвалось в сердце Груздева. Он почти вслух сказал: «Оля». Она где-то рядом, совсем близко. Может быть, даже в этом лесу.

А Кирсанов снова тронул его за руку:

— Автоматчики уже получают. Пошли.

И они зашагали к кухне.

Когда возвращались, Кирсанов на ходу жевал хлеб, говорил:

— И что это сегодня мне так есть хочется?

Марьин рассудительно заметил:

— С утра не евши.

Потом прибавил:

— А тебе сейчас надо через кажные два часа.

— Почему?

Оказывается, Марьин умел шутить.

— Ты же нарожденный.

— Как ты сказал?

— Нарожденный. Ну, сказать по-другому — именинник.

— А... Новорожденный. Ты перепутал. Сегодня именины у моей мамы.

— А я думал, у тебя. Давеча говорили... Значит, не расслышал.

И снова рассудительно:

— Пока есть время, жуй хоть цельный час.

Но часа у них не оказалось. Их уже ждал младший лейтенант Семиренко.

— На ужин десять минут. Потом все ко мне.

В штабе полка ему уже поставили задачу: определить вражеские фланги, найти стыки. Майор Барабаш так и сказал: «Сплошной обороны у немцев сейчас нет. А где у них разрывы, ты, Семиренко, доложишь мне через два часа».

* * *

Действовали двумя небольшими группами. Одну из них возглавлял Груздев. Вместе с ним были Алябьев и Кирсанов.

Проваливаясь в сугробы, они быстро шли вдоль опушки леса, позади своих окопов. В сгустившейся мгле снег под ногами казался синим, а дальше, там, где находилась немецкая траншея, он сливался с темнотой ночи и был почти черным. Но вот взвивалась ракета. Она мягко вспарывала небо, озаряла поле холодным светом, и тогда было видно, что снег все-таки белый и везде одинаковый.

Рассыпая искры, ракета гасла, и тотчас темноту прошивали пунктирные линии трассирующих пуль. Они вспыхивали там, на черной полосе снега, и с шумом уносились в лес. Траншею не было видно, но эти трассы и пляшущие огоньки выстрелов четко обозначали ее линию.

— Тут нормально, — говорил Груздев и шел дальше.

Поле было ровным, его сглаживала дымка. Но вот в одной из ракетных вспышек он заметил справа острый угол лесного мыса, подступающий, наверное, к самой немецкой траншее. Прошли еще немного и залегли.

— Алябьев, узнай, какая здесь рота.

Пока сержант ходил к стрелкам, Груздев ощупывал взглядом передний край, вслушивался в звуки редкой перестрелки. Теперь мысок был напротив него. Он довольно ясно вырисовывался на фоне неба. Слева вспышки выстрелов были частыми, густыми и близкими. Справа же они загорались как бы в глубине обороны. Казалось, будто оттуда стреляют через голову немцев, находящихся в первой траншее. Потом Груздев заметил трассу, которая ушла куда-то в сторону. Вправо.