Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

Да, она любила испугать их стуком клюва.

– Вот ведь шкодница! – повторяла Ника, приходя на пляж и отвязывая лодку от колка. – Павлушка, а осенью опять мы тут будем бегать и ловить тебя? Знаешь, людям нельзя доверять! Потому что ты должна жить в своем птичьем обществе, как тебе с рождения предназначено!

Если бы Павла могла говорить, она бы только хмыкнула. Но она подошла к Нике и, скосив черно-бурый зрачок, раскрылилась и потянула ножку.

Это был знак ее привилегии. Ну, или так она посылала людей куда подальше. Потому что было похоже, будто не она живет среди них, а они живут ради нее.

В августе Павла встретила совсем других людей…

* * *

За последний год – ничего нового. Только новые дроны. И обстрелы. Но никто не собирается никуда уезжать.

Для Никиты – тяжелая осень и грязная, ледяная, военная зима. Для Ники – тихая работа, наблюдение за обстановкой в приграничье и неутешительные выводы о том, что беда не за горами. А Вершина, как появится связь, пишет Нике.

– А вы знаете, как бывает, Вероника Алексеевна, жизнь, судьба там или Бог – они к человеку относятся весьма неопределенно. Часто они нас не видят даже с нашими надеждами. А уж над планами точно смеются. Вот вы когда-нибудь слышали смех Бога? Я слышал. И не думаю, что вам понравится. Как принято смеяться существу, во всем нас превосходящему, так он по обычаю и смеется.

Еще… вот вы пишете, что не имеете права мне рассказывать какие-то вещи, – и я вас очень понимаю. Сильно понимаю, поскольку вы же не были на войне, и все ваши словечки кроме как пустым базаром не назовешь. Скажете, достаточно мужчин пишут о женских переживаниях, а кто-то вообще о личном и интимном – откуда им знать? Так они мужчины. А знаете, им ведь и не запретишь! А вам я хочу запретить браться за чужое дело. Хватит с вас и того, что вы там, а я очень далеко.

– Вы скажете, что любящий вас мужчина – трепло? Нет, вы скажете, что так совпало. Как в этом вашем интернете. Ну, так совпало.

– Вот это мне приходится читать от вас, Николя.

– Ну а что вы еще хотите от меня читать?

– Разговоры дурацкие у вас, Николя…

– Ну нет, это просто на меня так книги повлияли.

– Скажите еще, что вы жертва русской классики.

– И не только.

– Вас читаешь, Николя, и как бабкино варенье ешь, знаете, такое переваренное, которое – одни косточки. И глотать чересчур сладко, и выплюнуть жаль.

– Это хорошо, наверное, что вы сравниваете мои месседжи с вареньем.

– Ну а…

– Господа офицеры должны молчать. Не иначе.

– При славе – буди смирен, Николя.

– Да какая там слава… Мыши, ручей земли на морду. Летает тут всякое такое, от чего грустно.

– Ну вы уж прячьтесь.

* * *

Никита редко выходил на связь. Иногда, позвонив, не знал, что сказать. Ника угадывала, где он, по обрывкам фраз, потому что нельзя было говорить ничего, чтобы не расклеиться в эфире. Только основное: жив, далеко, рядом, устал, перезвоню.

Нике эти короткие слова давали пищу для переживаний. Неужели он так ничего и не решил? Так что, любит он ее или нет? Или испугался? А самое главное, он же хотел увидеть Олега… Никита ведь никогда не держал его на руках, да что там… просто не видел, как тот растет. Он даже не помнит, в какой день родился Олег.

Нику отношение отца к сыну очень удивляло. Ну да, не получилась у них раньше жизнь, разошлись… Но ведь можно все исправить! Нужно!

А может, Никита теперь думает, что Нику отобьёт Вершина?

Это странно, конечно… Вершина хоть и влюблен в нее, но не дурак же он… В общем, получается какая-то дичь на самом деле.

Она подолгу не могла уснуть, копалась в своих рукописях, набрасывала планы, фиксировала мелкие и крупные события, потом шла и таскала воду на огород, в бочку, это помогало, собирала какие-нибудь травки, ягодки. Не хватало живых разговоров. Подруга Манюшка пошла на повышение в Москве и почти не приезжала в этом году. Кума Нинка грустила, что крестник начал потихоньку отъезжать куда-то на несколько дней и часто бывал без связи.

В целом Надеждино особо не дрожало и не отчаивалось. Только мужики придирчиво осматривали погреба и потихоньку запасали бензин для генераторов.

Олег с января служил на погранзаставе в Судже. Подписал контракт. Кто его сюда прислал, ближе к матери, Нике было ясно. Только она не понимала зачем. Наличие матери под боком испортит любую службу. И к тому же – чего ожидать из-за кордона? Никита ведь знал, что здесь неспокойно. И продавил этот Олежкин перевод.

И самое неприятное. Сам Никита много раз говорил, что хохлы тут только балуются, отвлекают. Если и посмеют напасть – то выберут Белгород. Отчего-то он уверен был в этом. И Ника верила, что это может быть правдой, ей так хотелось верить в эту правду.

Ника изучала тактическую медицину и на вопросы, зачем это нужно, говорила: а вдруг?

Попутно побелила хату, привела в порядок сад и даже сколотила во дворе маленькую беседку. Теперь только тишина леса окружала ее. Соседский дом и двор были забиты, отец Катеринки забрал собак и перебил скотину.

Иногда только слышалось, как сосед – старик Носов – идет за водой. Скрипит вал колодца, Носов загребает ногами, тащит тележку, бывшую раньше детской коляской его давно умершего сына, и легкая тень его коренастой фигуры пробегает по новым занавескам низенькой Никиной хатки.

В детстве Ника просыпалась рано. Бабка шла доить корову, а до того как доить, шуровала в печном зеве, толкала непрогоревшие дрова. Топиться начинали рано, с конца сентября – и до апреля. И только когда корова была в запуске, бабка позволяла себе полежать до семи. Да и то лежала не очень тихо: то молилась, то о чем-то разговаривала о своем. Беспокойная была бабуля. В войну она убежала в партизанский отряд и, когда они все полегли под Ветрено, а ее ранило, осталась единственным живым свидетелем того, что происходило в этих местах в сорок втором и сорок третьем. Наверное, потому и сошла с ума на старости лет.

Звук кочерги о чугун печного чрева, шорох дров, потрескивание и гудение. И уже кричат петухи, и корова мычит из сарая. Ждет.

Летом мимо окон соседи прогоняли гусей. Пять стад. И свист и вскрик деда Борьки или старика Родионыча