Пир победителей - Николай Борисович Макаров

там было, и действительно ли весь наш огромный аппарат ЦК партии бежал, сверкая пятками. Здесь он не стал бы никому рассказывать услышанный в толпе беженцев анекдот про медаль «За бегство из Москвы» на драповой ленте. Ему не хватало человека для откровенного разговора где-нибудь на берегу реки с удочкой или на охотничьем привале вдалеке от чужих ушей.

– Но даже в такие невесёлые дни есть, над чем посмеяться, – всё ещё хотел развеселить подчинённых главный по тылу. – Есть такие вещи, что и уворуешь, а не унесёшь. Знаете, что одновременно самое тяжёлое и самое лёгкое? Захочет – от одной мысли взлетит, не захочет – подъёмным краном не поднимешь. Но сейчас не о нём. На складе эвакуированного двести тридцатого завода Наркомата авиационной промышленности оставались запасы спирта. Бригада грузчиков и шоферов, присланная для вывоза неэвакуированного имущества, взломала замки и воспользовалась спиртом. Но нет бы, дуракам, вывезти его куда-нибудь подальше и там распить. Но нет, эти раздолбаи настолько горели желанием, что принялись разбавлять и глушить спирт на месте, и в итоге их обнаружили скотски пьяными там же, на складе. Причём один намеревался вылезти через подпотолочное окошко, застрял в нём, да так в застрявшей позе и уснул.

– Вот бегмозлые! – не сдержался от реплики начальник Управления снабжения горючим. Слово «безмозглые» прозвучало в его устах именно как «бегмозлые», и все, поглядев на него, увидели, что он пьян.

Этой достаточно новой службе в составе всего интендантского ведомства как-то пока не везло. Созданное в феврале 1936 года Управление снабжения горючим РККА возглавил умница полковник Мовчин, но уже в декабре 1937-го кровавая рука Ежова дотянулась до его горла, и бедного Николая Николаевича ни за что ни про что причислили к врагам народа в составе преступной группы Тухачевского и расстреляли на полигоне в Коммунарке. После Мовчина всем следующим начальникам не везло, и родился афоризм: «У горючего судьба горючая».

Сейчас имелся на примете один толковый кандидат, начальник первого отделения Управления службы горючего майор Никитин, но парню всего двадцать шесть лет, куда? До майора в такие годы дослужился – уже молодец. Хотя Драчёв, например, не посмотрел бы на возраст, потому что и сам в молодости довольно быстро повзрослел, и не в двадцать шесть, а в двадцать вполне, пожалуй, мог бы справляться с обязанностями начальника такой инстанции, как служба горючего и смазочных материалов.

Другим хорошим кандидатом являлся нынешний заместитель начальника Управления снабжения горючим Кормилицын, ему сорок один, перед войной работал в «Главнефтесбыте», непьющий…

Впрочем, служба горючего не подчинялась ГИУ, отдельно входила в состав Наркомата обороны, и в данном случае он мог выступать перед Хрулёвым только как советчик.

– Да он в зюзю! – возмутился Давыдов, сидящий рядом с Драчёвым.

– Э, брат! – с усмешкой, но строго произнёс Хрулёв. – Да ты, я вижу, горючее употреблял, а смазочными материалами не закусывал.

Тут уж все засмеялись, потому что в русском народе отчего-то всё связанное с пьянкой непременно кажется смешным. Ну, разве только, если пьяный дурак не сбил кого-то насмерть на машине или не зарубил топором членов своей семьи или соседей.

– Тьжол день, – пробормотал предмет насмешек и ещё больше окосел, как бывает, когда выпившего человека разоблачат, что он наклюкался.

– А у нас всех был лёгкий! – возмутился начальник тыла. – Мы на пляжах отдыхали. Уведите его, будьте любезны, а то запах такой, что мы сейчас все ему завидовать начнём.

Когда проштрафившегося увели под белы руки, Хрулёв сам защитил выпивоху:

– Везёт мужику, что в его ведомстве всё без сучка без задоринки, не то бы разжаловать да в штрафные роты. Пьёт, но службу знает. Мне тут рассказывали про одного лётчика: как напьётся, летит и сбивает фрицев, а как трезвый – ни одной победы. И по какому приниципу такого награждать? С него пример брать станут… Вот беда, не правда ли?

Совещание продолжилось. В час ночи Павел Иванович отчитался о своих достижениях, доложил и о том, что ему удалось связаться по телефону с монгольскими товарищами:

– В Монголии чуть ли не с первых дней войны создан фонд помощи РККА, но теперь они обещают более интенсивную помощь и в ближайшие дни прислать двенадцать тысяч комплектов тёплого обмундирования, десять тысяч тонн мяса, три тысячи лошадей, тысячу верблюдов и две-три тысячи индивидуальных подарков для бойцов Красной армии со всем необходимым в быту солдата. Мне лично по телефону обещал товарищ Чойбалсан.

– Оперативно! – похвалил Хрулёв. – Хорошее подспорье.

Совещание завершилось в половине второго ночи, все отправились по кабинетам продолжать работу, которой невпроворот, и, войдя в свой кабинет, Павел Иванович с тоской глянул на диван. За последние трое суток он спал урывками не более пяти часов в общей сложности. Ох, как бы он сейчас с наслаждением рухнул на него и уснул! Но он сжал себя, сел за письменный стол и принялся строчить всевозможные распоряжения на завтра, не терпящие проволочек, ведь их нужно будет выполнять на рассвете.

Вскоре заявился Давыдов и стал советоваться, как лучше сделать то-то и то-то или вообще что нужно сделать в том-то и том-то случае. Драчёв отвечал, но глядя на своего начальника, думал: «Растворись! Исчезни!» И Давыдов послушался мысленных приказов Повелеваныча, свернул круг вопросов и исчез. А его заместитель продолжил работу. Он писал и писал распоряжения, просыпался и понимал, что последнее он написал уже во сне и его надо заново писать. Он страшно хотел уже не на диван, а просто повалиться на бок, на ковёр, да и чёрт с ним, что он такой жёсткий, главное – просто упасть и заснуть. Вот так. Отлично!..

Он очнулся и увидел, что и впрямь лежит на боку на ковре. Испугался, вдруг его обнаружат в столь позорном положении, но в ту же секунду оторвался от ковра и стал медленно взлетать, поплыл по воздуху, будто во сне, и оказался на диване, лишь теперь осознав, что это баба Дора его подняла с напольного ковра и бережно, как ребёнка, перенесла.

– Дорофея Леонидовна, – пробормотал он. – Вы не баба Дора, вы фея. Доро… фея… – И, как был в генеральской форме, Павел Иванович счастливо сдался в плен сильному и властному сну. Без сновидений.

Проспав четыре часа, утром следующего дня генерал-майор Драчёв снова окунулся в дела, предварительно побеседовав с феей:

– Дорофея Леонидовна, вы уж, пожалуйста, никому…

– Да что ж, я не знаю? Голубчик! Я же вижу, как ты на этой работе себя тратишь без остатка. Другие не так. А ты, как заведённый. Не жалеешь себя нисколько.