Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

будто его, вроде бы отличника, перевели в другую школу, а в ней задают только задачи повышенной сложности, и ему не потянуть. Проще – сдаться! Вот такая ужасная, такая горькая мысль. Не отступить, а именно сдаться. Пусть враг подскажет, как жить по его правилам. Но – поздно, уже и сдаться нельзя. Это он осознает. Нет, проще было бы на фронт.

– То есть ты с нами, но в засадном полку. Мы таскаем угли, ты оформляешь факты. В итоге ты раскрываешь заговор, хватаешь беса за бороду, и – в дамки. И пробиваешь лабораторию, – по-своему истолковал слова Сербова Логинов. Его самого Громада, пожалуй, убедил. Жизнью проверено – ничего не выходит, если ты не подставляешься сам… Осталось разобраться с тем, как Громада и вся эта байда помогут возвратить Мирвайса…

Два мужчины вышли глубокой ночью из подъезда большого кирпичного дома. Прошел сильный дождь, и пахло особенной московской пылью, прибитой к мокрой земле. Двор был хорошо освещен, Москва все еще не жалела денег на огни большого города и не боялась налетов вражеской авиации. Один из мужчин сразу сел в подлетевшее желтое такси и уехал. Второй устроился на скамейке, подложив пакет, всегда имевшийся наготове в кармане куртки. Женщина, страдающая бессонницей, долго наблюдала за этим мужчиной из окна квартиры на третьем этаже. Женщина жила одиноко, и в фигуре мужчины, сидевшего с прямой спиной, вытянувшего длинные ноги перед собой, а руками уперевшегося в гладь полированной скамьи, она выдумала родственную душу. Длинные волосы то серебрились, то золотились в переменчивом свете фонарей. «Что у тебя на уме, что на сердце?» – вела с незнакомцем свой диалог женщина. Она уже облокотилась на прохладный, старорежимный каменный подоконник, локоном коснулась стекла и одернула его, закинула назад. «Ушел от женщины в переживаниях? Поссорился? Что еще может выгнать такого господина в ночь? Я бы не выгнала…» Женщина воображала себе различные сюжеты, но не угадала ни с одним из них. Хотя могла бы. Единственный ее сын сразу после начала войны, еще в марте, сбежал в Грузию и пишет оттуда. Пишет изредка. Он сердит на нее. Почему она отказалась продать квартиру и ехать с ним? Или хотя бы помочь ему деньгами! У нее же есть дача на Истре, мало ей, вдове известного ученого, дочери крупного советского инженера… А она не согласилась. Не из-за денег, не из-за квартиры, а из-за чего-то совсем другого. Если бы из-за денег, сын бы понял. А это другое – нет. Вот об этом-то другом, только по-своему, думал сердцем и натруженным позвоночником, всем существом своим думал мужчина под ее окном. Он думал о Громаде. Вот так просто – свобода – это правильно распорядиться своей жизнью? Получить на это полномочия? Заманчиво, хотя сомнительно… А еще он думал о войне. О том, что так и не задал профессору важнейший вопрос: «А сдюжим?» Важнейший вопрос, который нельзя задавать ни профессору, ни генералиссимусу. Только самому себе…

В ту ночь Логинов не вернулся ни к Войтовичам, ни домой. Он поступил по-европейски, заселился в гостиницу. В баре еще гуляли, рыжая полногрудая тетя одна отплясывала танец, напоминавший вальс. Увидев Логинова, она качнула бедрами, словно призвав его в партнеры. Он прикрыл глаза и проследовал мимо нее. Обосновавшись в скромном номере, он первым делом принял душ, затем улегся в кровать, но не заснул, а взялся за письма. Первое – Балашову, как договорились с Громадой. Но было и второе. Он вспомнил о своем единственном друге, Кериме Курое.

Усталость сняло как рукой, и осозналось, что ушло, отпустило его тяжелое чувство собственной вторичности в происходящем вокруг. Вторичность во время войны не равна ли трусости? Лаборатория, мемы, иммунитет, логиновские леммы – все это прекрасно, все нужно, но все – для какого-то завтрашнего дня. А его может даже не наступить. Для дня сегодняшнего надо, по-хорошему, пойти в военкомат, приобрести за свой кошт броник, шлем, берцы получше – и вперед, туда, где плавится сталь. На Донбасс. И никакой Мирвайс с его Гонконгом – не открепление от исполнения долга. Вопрос Громады, обращенный в самое солнышко – а сможешь убить Яго? – удвоил, утроил тяжесть. Но вот гостиница, запах крахмально-чистой простыни, дыхание умытого города сквозь приокрытое окно, свежесть. Он лежит, вытянув ноги, руки по швам, солдатиком, прикрыл веки и вспоминает аул, поединок с Горцем, короткий яростный бой с американцами, Афганистан как неповторимую первичность собственного бытия, осуществления в особой точке истории и жизни. Тогда вершился день сегодняшний – каким он был когда-то. А нынче, здесь и сейчас, только что, он обратился с просьбой к афганцу, к тому другу из прошлого, который вместе с Мироновым в те бодрые года связал его с первичностью бытия. А нынче? Нынче он просит о таком пустячке – не сумеет ли полковник оказать небольшую услугу – на величайшем рынке базарных новостей, коим распоряжается афганская диаспора, выяснить, как сложилась судьба тех давних фрехенских знакомых[173], встреча с которыми обеспечила и Логинову, и Миронову, и самому Курою самые что ни на есть живые приключения и первичные переживания… Верно ли, что они снова вернулись в Афганистан? Логинов, опытный, битый, намозоливший собственную мудрость, уже был уверен – такая просьба должна стать возвращением к первичности, к первичному риску. Ответом на собственный запрос, зеркально возвращенный ему самому Громадой… Избранный не может заглянуть в бездну без того, чтобы она заглянула в тебя. Это его, Логинова, личный ход и вклад в начатое только что у Громады общее опасное дело. В дело сегодняшнего, а не завтрашнего дня. Это его, Володи Логинова, самостоятельное сближение с бездной…

Аркадий Сербов застал жену спящей. На тумбочке – склянка валерьянки. Старомодно как-то. Нынче в моде седатен. Занавеска была отдернута. Типа, ждала, волновалась, глядела в окно. Аркадий удивился себе – раздражение, оказывается, не улеглось. Он взял скляночку и поднес к носу. Задернул штору.

– Нагулялся? – услышал обиженный голос из-под тонкого одеяла.

– Я не собака. Я на службе, и у нас аврал. Тебе придется с этим жить. Война, если ты не заметила.

– Тоже, Аника-воин…

Сербов не стал отвечать. Он разделся, задумался, стягивать ли, как обычно, трусы, остался в них, лег в супружеское ложе, устроился на боку и сразу заснул.

А в квартире Громады свет не гаснул до утра. Как только дверь за гостями захлопнулась, из спальни донесся голос жены: «Андрон, принеси мое снотворное и воду». Он, однако, не повиновался, а сперва зашел в покои.

– Ты опять не спишь?