Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

часами стоять на коленях перед портретом Гитлера), сестры были освобождены войсками союзников, но напрасны оказались их надежды на скорое возвращение домой: в лагере для «перемещенных лиц» от девушек стали требовать отречься от любимой Родины, подписать заявление о нежелании репатриироваться. Но, даже брошенные в карцер, отважные комсомолки оставались непреклонны и в конце концов были переданы представителям советской репатриационной миссии в Брюсселе. Враг, однако, не отступался. С помощью белоэмигрантского отребья была организована подлая провокация, сестер схватили прямо на улице, и старшая бесследно исчезла в мрачных подземельях католического монастыря. Лишь чудом удалось спастись младшей… «Я гневно требую от бельгийских властей и их англо-американских покровителей: верните Родине ее дочь, мою сестру Анну!» – так заканчивалась статья, подписанная Надей Харченко.

– Ну, Надежда, теперь тебе только романы писать, – сказала Таня, возвращая газету. – На самом-то деле что там у вас получилось?

– Что, что! В Брюсселе мы из лагеря умотали – беляки эти и подсобили, душевные такие старички… Дура я, надо мне было с Анькой в монастырь устроиться, там и работы-то всего за дитями приглядывать, а я не пошла, охота была в городе пожить. Не была в Брюсселе?

– Нет, мы прямо из Голландии сюда.

– Сами, что ль? – Надька недоверчиво уставилась на нее, разинув рот, потом расхохоталась во всю глотку. – Ей-бо, придурки, кто б другой сказал – не поверила б, чесслово! Я хоть Брюссель этот успела повидать, ну город, ну красотища, сдохнуть можно… Вот и долюбовалась, пока не сцапали. Нас там человек десять таких набралось, выловленных. Кого по местожительству выследили, кого так, на улице, взяли – наших-то ни с кем не спутать, по одной ряшке за километр видать, что из советских. А были, которых бельгийцы-коммунисты выдали, им такая установка дана, говорят, по партийной линии. Словом, набралось! Но обращение было ничего, неплохое, врать не буду. После перевезли нас с Брюсселя в другой лагерь, в сельской местности, там с месяц пожили – оттудова уж не выпускали, стерегли крепко. А как война кончилась, посадили на машины – и сюда. Отправляли – ну чисто свадьба, машины все в зелени, разукрашены, через населенные пункты проезжаем – люди кричат, флажками машут. Советских там любят, ничего не скажу, красные флаги всюду, а портретов товарища Сталина так больше, чем ихнего этого, толстомордого, ну что с сигарой. А как Эльбу переехали, тут уж нас сразу за проволоку, и давай выкладывай – где была, чем занималась, как Родину продавала… Да тебе-то что рассказывать!

– Да, в этом у нас опыт одинаковый, я думаю. А как с газетой получилось?

– Ой, Тань, ну это мне так повезло – то есть не поверишь просто! Они ж меня до того там замакитрили с этой фильтрацией, что я под конец вовсе как дурная стала, ничего уже сообразить не могу. Анька еще у голландцев в одном лагере ходила по начальству, узнать хотела – всех будут отправлять домой или только кто сам захочет, я, дура, про это и ляпни. А там еще один сидел, слушал все, – симпатичный такой мужчина, чернявый, то ли армяшка, то ли еврей… Видный из себя, только носяра – во, как у того попугая. Он вдруг и говорит: «Девушка, а вы, случаем, не путаете? Трудно поверить, чтобы комсомолка не хотела ехать на Родину, может, это она не сама пошла к лагерному начальству, а ее вызвали и затеяли провокационный разговор?» Да, может, и так, говорю, наверное, кто ж их знает… А он тут и пошел говорить, и пошел, и так все поворачивает, что уже выходит, будто в Брюсселе они нас из лагеря сманули. Тут только до меня, дуры, и дошло! Так он же, думаю, подсказывает, чтоб мне помочь, по-другому то есть все повернуть…

– Да, Надежда, тебе и впрямь повезло.

– Не говори! Мне то есть за этого носатого по гроб жизни Богу надо молиться, чесслово… Цельный день мы вот так с ним просидели, энкавэдэшник мой ушел – ладно, – говорит, без меня тут пока разбирайтесь, а этот носатый, уже когда мы с ним все это дело по полочкам разложили, сам насчет газеты предложение выдвинул. Почему бы, мол, тебе в печати не выступить, рассказать, как они там над советскими людьми измываются, какие себе зверства позволяют… Тю, говорю, да какая с меня писательница, я по сочинениям сроду больше «пос» не получала! Он посмеялся, это уж, говорит, не твоя забота. И точно, сам все написал, я его после даже ни разу больше и не видала. А у меня, конечно, как газета вышла, все сразу по-другому обернулось. Перед бойцами приходилось выступать, очень все за Аньку переживают! А после вот в ансамбль взяли, обещают учиться послать, в это – как его – ну, культпросветучилище…

– В какое училище?

– Культпросвет, это потом завклубом можно стать. Ну, не сразу, ясное дело! А на такой работе, сама понимаешь, и мышь коту не позавидует. Я вот думаю – может, вам с Кирилл Андреичем тоже надо было чего написать? Уж он-то человек культурный, образованный, языков сколько знает…

– Что делать. В голову как-то не пришло, а никого умного рядом не оказалось – посоветовать.

– Ну ничего, не журись, все будет тип-топ, – утешила Надька. – Если уж у меня обошлось! – мне-то поначалу вообще измену Родине шили, а это, знаешь… Теперь одна забота – не подзалететь бы, а то все прахом пойдет, сразу из ансамбля попрут.

– В каком смысле – не подзалететь?

– В том самом, подруга. – Надька хохотнула. – Не понимаешь, что ли, первый раз замужем?

– А-а…

– То-то, что «а»! Ты, часом, рецепта какого не знаешь?

– Веди себя прилично, вот и весь рецепт.

– Легко сказать… Тань, я что – такая из себя неотразимая, да?

– Фигура у тебя хорошая, лицо – сама в зеркале видишь, не дурнушка ведь.

– Я к тому, что ко мне уже и в Калькаре фрицы липли, да там Анька глаз не спускала… Ридель этот, помнишь, приятель Кирилл Андреича, – чего с ним, не знаешь?

– Похоже, погиб в Дрездене.

– Ай-яй-яй! – Надька соболезнующе покачала головой. – Вот уж не повезло человеку… Так Ридель этот, помню, раз меня в колидоре прижал, и аккурат тут Анька выходит – что ты, чуть его с лестницы не спустила! А мне спокойно так говорит – идем, белье с прачечной надо принесть. Прачечная у нас помнишь где была? В подвале, аж в самый конец, там кричи – не докричишься. Зашли, а она, змеища, дверь на ключ и мокрой веревкой так меня по голой заднице выстрочила – на другой день еще присесть не могла, чесслово!

Таня посмеялась:

– Запомнить бы тебе, Надюша, такой урок.

– Запомнить-то