Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

запомнила, да что толку? Торчишь тут, как жердела при дороге… кто захотел, тот и полакомился. Да нет, ты не думай, я, конечно, не то чтобы с кем попало… Может, перекусим, а? У меня вермута есть бутылка, хороший, итальянский.

Таня достала полученный от фрау Зайдель пакет бутербродов, и они перекусили, прямо из горлышка – чтобы не оплескаться – запивая еду горьковато-сладким вином. Незаметно опустошили всю бутылку. Остальные трое попутчиков давно спали в дальнем конце кузова, у кабины; Надька вытащила откуда-то плащ-палатку и немного уже заплетающимся языком предложила тоже покемарить.

– Прагу бы только не проспать, – сказала она озабоченно, – а то таскайся после с этим долбаным аккордеоном…

– Разбудят, если у тебя путевка до Праги. Слушай, а когда вы попали в Брюссель?

– Не помню – апрель вроде уже был. Или в конце марта? Не, в апреле, точно… Ладно, давай спи.

Она заснула сразу, а к Тане сон не шел. Свернувшись под плащ-палаткой, вспоминала она тот неповторимый апрель – весна шла с Атлантического побережья на восток, следом за ними, солнце сияло над забитыми военной техникой и толпами людей автобанами, зацветали яблоневые сады, и мокрая от коротких пробегающих дождей броня «шерманов» была облеплена бело-розовыми лепестками. Танки американцев мчались к Эльбе с раскрытыми люками – хотя война еще свирепствовала на Восточном фронте, на Западном уже не воевал никто, навстречу союзным армиям брели в тыл бесконечные колонны сдавшихся немцев, шли толпы освобожденных – одни на восток, другие на запад, и вместе с ними шли в поисках крова и пристанища жители разрушенных городов…

Это был какой-то сплошной Вавилон, великое переселение народов, все гражданские выглядели одинаково, полосатой одеждой и особой степенью изможденности выделялись хефтлинги из кацетов, а так немцев от иностранцев отличало лишь общее настроение каждой толпы – немцы шли молча, иностранцы шумели и распевали свои песни, размахивая национальными флагами. Пробраться вслед за наступающими армиями до советской зоны оказалось проще, чем они думали, до самой Эльбы у них, помнится, вообще ни разу не спросили никаких документов.

Зато потом началось! Сейчас, задним числом, Таня сама удивлялась, почему была так спокойна в те, первые дни, когда исчез Кирилл, почему так безмятежно верила, что все обойдется, хотя ее и убеждали в обратном. «Ты что же, – говорили ей, – рассчитываешь так и отделаться байками? Нам доказательства нужны, понимаешь, до-ка-за-тельства!» А доказательств не было никаких – кроме той, полученной от Виллема бумаги, которая сразу же была расценена как филькина грамота и вообще липа. Таня, однако, упрямо продолжала напоминать о ней на каждом допросе. И с тем же упрямством требовала каждый раз, чтобы о них с Кириллом сообщили генерал-полковнику Николаеву (что Дядясаша жив и командует армией, она уже знала). Это особенно возмущало одного из следователей, в конце концов он наорал на нее. «Наглая дрянь! – кричал он, стуча по столу кулаком. – Сама там с какими только абверами не путалась, так еще и советского генерала хочешь втянуть?!» Она обычно на допросах старалась держать себя в руках, но тут не выдержала, тоже стала кричать что-то, захлебываясь слезами…

Для нее-то (пока!) все кончилось благополучно – достаточно было вмешательства могущественного командарма, которому все-таки сообщили. Но ведь Дядисаши давно уже могло не быть в живых – что тогда? Или если бы он командовал не армией, а каким-нибудь полком? Кириллу он ничем не смог помочь даже сейчас, при своем высоком положении…

Что же это получается, подумала она с горечью и чувством безнадежной усталости, как будто все сделано для удобства тех, кому ничего не стоит соврать, изловчиться… Везде, что ли, так? Наверное, в какой-то степени; но у нас особенно. С дурехи Надьки что взять, это же одноклеточное, да и запугали ее до полусмерти; а «носатый», возможно, просто хотел помочь попавшей в беду девчонке; но как бы то ни было – состряпали подлое беспардонное вранье, глупое, наглое – и пожалуйста, сразу награда, сразу все устраивается наилучшим образом. И все довольны! А если человек честен, если у него свои твердые убеждения, принципы – с ним теперь вообще неизвестно что будет. Именно потому, что тверд, принципиален, не умеет кривить душой. Как будто на каждом шагу фильтры какие-то понаставлены… чтобы проскальзывал тот, кто половчее да поизвилистее. Да уж, естественный отбор – лучше не придумаешь…

Глава 10

Генерал-полковник был не в духе и не считал нужным это скрывать. День выдался трудный, помимо прочего, пришлось разбираться с кляузным персональным делом одного офицера, запутавшегося в дурно пахнущих махинациях с трофейным имуществом, и точило беспокойство за племянницу – необъяснимое, казалось бы, – что могло с ней случиться? Дороги спокойны, это не Польша, вервольфы (если где и были) давно угомонились… Да, все это так, но на душе было неспокойно, Николаев уже жалел, что отпустил ее одну в такую даль. Хотя после всех ее приключений…

Он уже собрался ехать домой, когда его настиг неприятный телефонный звонок. В высшей степени неприятный. Звонивший – у него был негромкий, бесцветный какой-то голос – представился майором, назвал место службы и попросил быть вечером дома, он-де заедет выяснить один вопрос. Не спросил разрешения приехать, не осведомился даже – хотя бы приличия ради – удобно ли именно сегодня; нет, просто поставил в известность, как будто разговаривал с подчиненным. И еще одна деталь: майору этому, естественно, следовало бы обращаться к нему либо по званию – «товарищ генерал-полковник», либо по должности – «товарищ командующий», но он сказал просто «Александр Семенович», явно подчеркивая этим, что для них там все должности и звания совершенно несущественны. Так оно, несомненно, и есть. Учреждение вроде бы всем хорошо знакомое и в то же время совершенно загадочное, загадочное вплоть до своего официального, смахивающего на мрачный каламбур наименования, относительно которого так толком и неизвестно, из каких, собственно, слов сия аббревиатура образована.

Майор явился в назначенный час и разговор начал с предупреждения о строгой его конфиденциальности.

– Этого можно было не уточнять, – сказал Николаев сухо, – я не имею обыкновения посвящать посторонних в мои служебные дела.

– Разумеется, – согласился майор бесцветным своим голосом. Он говорил совершенно без интонаций, негромко и невыразительно; он весь был какой-то невыразительный, неопределимый, и это, пожалуй, делало общение с ним особенно тягостным, Николаев любил иметь дело с людьми, поддающимися классификации. – Я предупредил о нежелательности разглашения этого разговора именно потому, что он не имеет отношения к вашим служебным делам и вы могли бы случайно, не отступая от своего обыкновения, кому-нибудь что-то сказать. Об этом не следует