Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

девицы голый зад в воображении явился». Но мем был вырван из вполне содержательного контекста, поскольку школьник напоминал о низком моральном облике Пушкина, о его ветреных любовных связях, о политической нестабильности и потворстве западничеству, – обо всем, что, следуя возмущенному взгляду юного гневящегося автора, противоречит традиционным ценностям, которые народной кровью защищает сейчас Россия в ходе СВО. Вот так. Это написал ученик православного лицея в Москве. А в Новосибирске и в Екатеринбурге несколько десятков детей выпускных классов обрушились на Пушкина за его несовременность, ограниченность и консерватизм. На орехи досталось летописцу Пимену за его, как они дружно написали, «нейтралочку», за то, что он, типа, «и нашим, и вашим». Нашлись особо выдающиеся головы, в которые пришло написать, что исторически вопроса-то не было, Лжедмитрий вместе с Польшей несли в Рашку прогресс, сам самозванец оказался смелым и хорошим управленцем, встав на Москве, в Кремле. Кто-то отличился тем, что сравнил Пушкина с Цоем и с Высоцким – один баловался тетками, вином и картами, другие – тетками, водкой и наркотиками, один был хиппи своего века, другие – бардами нашего, поэтому нынче надо забыть о первом и изучать «Иглу»[3]. Кто-то пошел дальше, взяв в качестве примеров «их всего» Макаревича, Шевчука, Гребенщикова. Но чемпионом по репостам и обращениям стал отрывок из текста ученика Самарской школы со стишком «Я памятник себе воздвиг нерукотворный, поскольку губер был проворный». О самом Пушкине в тексте было написано немного, о наказании за коррупцию и ложь – больше, но суть такова: «Пушкин – наше все», Пушкин – гений, давший русскому право называться мировым и даже всемирным, – это совковая ложь, которая призвана скрыть суть вторичности, провинциальности и неизбывной вороватости. Этот текст, как стало известно, даже зачитывали в переводах в нескольких европейских университетах, среди студентов, изучающих славистику, и политологов, а потом он оказался в ходу в КазГУ и в нескольких вузах в Узбекистане. Впрочем, российские дипломаты там сочли, что нет худа без добра, так молодые казахи в Алма-Ате через два года после «дней Пушкина в Казахстане» хотя бы услышат про Пушкина… Может быть, «через минус» заинтересуются, улыбались снисходительно наши Грибоедовы и Тютчевы в Россотрудничествах.

В Москве вечером 31 мая у памятника поэту на Тверской собрались школьники. Они пили пиво, бузили, дрались между собой и с полицейскими, которые так и не разобрались, что происходит. Бузотеров было немного, но такие же небольшие терки произошли в ТРЦ в «Теплом стане», на «Войковской» в мирном «Метрополисе», в «Ереване» на «Тульской». В те же дни на улицах метрополий появились странные старички. Они появились сами собой, как возникают вдруг стаи бродячих собак и так же вдруг пропадают. Старички, похожие на юродивых (кто-то из очевидцев принимал их за бомжей), защищали Пушкина. Они ходили с портретами поэта как с хоругвями, а один, еще крепкий дядька в мокрой седой бороде, вышагивал и вышагивал вокруг опекушинского памятника, бросался на молодых, как сторожевой пес. Приближаться к нему опасались даже самые отвязные антипушкинцы, зато они нашли в нем забаву и дразнили издалека. Наконец, беспокойство вокруг него надоело, и его попытались схватить полицейские, но он каким-то чудом выкрутился и исчез. Один из обозревателей вспомнил о появлении в столице печально известной троицы во главе с котом Бегемотом… Шалили… Другой журналист заметил, что в одном и том же месте собирались антипушкинцы противоположных убеждений – те, кто считает поэта ретроградом и жупелом совка, и те, кто, наоборот, видит в нем бездарного либерала. Поэтому дрались. Но никто, и уж тем более сотрудники райотделов полиции поначалу не увидели связи между ЕГЭ и сборищами молодежи, хотя по большей части участниками этих сборищ как раз были авторы скандальных сочинений. Московские сценарии были повторены в Петербурге, в Новосибирске, в Екатеринбурге, в Самаре, в Пскове, в Краснодаре и еще в нескольких городах. Еще один всплеск был отмечен 6 июня, в день рождения Пушкина, но он был слабее первого, и на следующий день власти успокоились. Впрочем, напрасно – сразу после 17 июня, когда стали известны оценки за экзамен по русскому, случился третий протуберанец. Вот тогда в сетях поднялась настоящая буря из-за гонений на свободомыслящих школьников. Перетерпели, конечно, и это. Да, отдельных хулиганов отчислили, но большинству дали пересдать двойки, а кое-где свободомыслие даже поощрили хорошими оценками. О них, впрочем, в западных газетах и в российских сетях не упомянули. Также не написали они о том, что в те странные дни сотрудники музея-заповедника в Михайловском стали жаловаться, что у них рук и ног не хватает, чтобы принять туристов, – их в Псковскую область устремилось столько, что впору говорить о паломничестве…

В специализированных изданиях, связанных с педагогикой, появилась одна статья с откликом на произошедшее, но ее даже не заметили, не удостоили ни комментариями, ни рецензиями. Ее написал профессор с говорящей фамилией Громада. Он указал на сам феномен, как на верхушку айсберга, где под ватерлинией скрыт механизм разрушения русской идентичности. Громада не стал останавливаться на тривиальном, на очевидном, он не провел анализа деструкции высокого пошлым, он горделиво и презрительно прошел мимо реплик о проворном губере или о духовном жаре и голом девичьем заде и даже не стал опровергать рассуждения о Лжедмитрии. А напрасно, простота нынче – главная валюта там, где рынок. Базар – это ток-шоу на ТВ. Вместо этого профессор сосредоточился на одном-единственном сочинении, неизвестно откуда им почерпнутом. Автор, молодой человек, обратился к пушкинской «Элегии», выбрав строки «Мой путь уныл, // Сулит мне труд и горе // Грядущего волнуемое море. // Но не хочу, о други, умирать. // Я жить хочу, чтобы мыслить и страдать…». Юноша возмущен. Вот оно, то ложно-русское, которое протискивается сквозь все щели своими волнообразными рифмами стихов и песен – чувак хочет жить, чтобы страдать, и при этом – мыслить! Зачем тогда мыслить, если придется страдать? Просто мыслить нет умения, если итог – страдание. Это – русское счастье. Рядом – русский юморок, который то ли смех, то ли слезы. «На свете счастья нет»… Извините, Александр Сергеевич, мы этой философией сыты, мы хотим другого и мыслим лучше, чтобы не страдать… Громада взялся за школьника всерьез. Он написал о лирической основе русского духовного и особой форме русского юмора, о самоиронии как проявлении того, что он обозначил «сложной русской правдой», а сложную правду поставил во главу угла будущей мировой русской цивилизации. Совесть не есть мораль, мыслить у Пушкина – не есть «думать», по Декарту. Мысль поэтическая –