Мариуполь. Останься живой! - Александр Александрович Малькевич

Тишина в трубке. Потом:

– Дочка… В этот раз возьми мешок.

Первый день оглушил не только Ксению – весь город. Который начали заливать кровью и бетонной пылью.

Ксения, движимая животным инстинктом, бежала в ближайший магазин. Не было плана, была только мысль: «Еды. Воды. Спичек».

Возле «АТБ» толпились такие же испуганные люди. Стеклянные двери были уже выбиты, внутри – темнота и хаос. Она набрала в сумку что попало: банку кукурузы, пачку соли, тёмный хлеб.

И вдруг – увидела его.

Он стоял у приоткрытого багажника не очень нового «Рено» и бросал внутрь какие-то коробки. Лицо было осунувшимся, серым.

– Серёжа? – её голос прозвучал хрипло, чужим.

Он обернулся. Взгляд скользнул по ней, по её грязной куртке, по сумке с жалкой добычей:

– Ксюха… Живёшь?

Они стояли в пяти шагах друг от друга. Между ними пролегала трещина, шириной во всю их испорченную жизнь.

– Уезжаю, – он первым нарушил молчание. – В Киев. Сейчас пока ещё есть шанс проскочить.

Она молча кивнула.

– Поехали со мной.

Это было не предложение. Это была констатация. Последняя попытка что-то исправить.

Ксения посмотрела на него – на человека, с которым когда-то выбирала обои в их первую съёмную квартиру. С которым забиралась на крышу многоэтажки в центре города (та самая, с трогательным портретом девочки Миланы с мишкой в руках) пить вино и мечтать о поездке «куда-то дальше Турции». Кстати, в Турцию они собирались этим летом. Если бы не тот – прошлый – декабрь.

Когда он сказал, что она «превратилась в озлобленную истеричку».

– Нет.

Он сжал губы. Кивнул, будто ожидал этого:

– Потому что я не поцеловал твою растоптанную родину в жопу? – спросил он тихо, но ядовито.

Она не стала спорить. Не стала напоминать, как он выключил телек в тот вечер и сказал: «Хватит кормить меня своим Хренобассом».

Наверное, это стало последней каплей в длинном перечне претензий и оскорблений, которые он последние полгода исправно метал в адрес её Родины.

Когда она тогда молча собирала вещи, он её не остановил.

А сейчас…

– Моя Родина – здесь, – сказала она просто. – Под этим небом. В этом аду. Не в Киеве.

Он захлопнул багажник. Звук удара отозвался эхом на быстро опустевшей улице.

– Ну… Счастливо оставаться, героиня.

Он сел в машину, завёл двигатель. Не посмотрел больше ни разу.

Ксения стояла и смотрела, как его «Рено» уезжает, поднимая облако пыли.

С неба посыпалась пепельная взвесь – горел очередной дом.

А она… пошла обратно в общежитие. Неся в сумке банку кукурузы и тяжёлый камень на сердце.

Вечером в общаге она снова вспомнила его лицо. И тот последний взгляд – полный обиды и непонимания.

А ещё она неожиданно вспомнила 14 февраля – сколько там прошло с этого Дня всех влюблённых? Десять дней, одиннадцать, двенадцать?

В тот день воздух был холодным и колким, пахнул снегом и углём из труб. По проспекту Мира текли огни фонарей и фар, сливаясь с витринами цветочных магазинов, заваленных розами и мишками. Ксения шла одна, засунув руки в карманы пуховика. Из общаги звонили девчонки – звали на вареники с вином, «потому что любовь зла».

В ту ночь она напилась впервые в жизни. Не планировала, но получилось – выпила за тех, кого нет, за разорванные связи, за несостоявшееся будущее. Сидела на кухне в общаге и молча пила дешёвое вино, пока за окном падал снег – чистый, безразличный, не предвещавший ничего.

Она ещё не знала, что до войны остаётся десять дней.

Что этот снег скоро станет пеплом.

Ну а пока… голова гудела, ноги были ватными, но внутри горел холодный, ясный огонь обиды.

Потом она лежала, сжимая кулаки под одеялом. Нет, любовь не побеждала страх. Она просто пряталась от него в чужих объятиях. Или, может, именно в этом и была её победа? Ксения не знала. Знала только, что её объятия сейчас были пусты.

И тогда – и сейчас.

Но она не пожалела. Даже в день, когда из города пытались убежать все, кому, как и ей, было страшно.

Потому что её Родина была здесь. В этих городских стенах, пропитанных болью. В этом пепле. В людях, которые, стиснув зубы, остались в Мариуполе. Сражаться за город – то есть жить.

Она выбрала не ад. Она выбрала правду. Даже если эта правда была страшнее любого ада.

28 февраля была её первая ночь в темноте.

Свет отключили внезапно.

Сначала Ксения решила – авария. Но потом услышала гул над крышей.

Общежитие Мариупольского университета, в котором она училась на третьем курсе «на журналиста», наполовину опустело. Кто-то уехал в первые дни, кто-то сбежал сегодня утром, бросив вещи.

Она осталась.

«На неделю же всего», – упрямо твердила себе, разглядывая экран телефона: 12 % заряда.

Последнее, что она успела – отправить маме голосовое: «У нас пока всё нормально!».

А потом – черновик письма в заметках: «Дорогая мамочка! Поздравляю с…» – и телефон погас. Должен был ещё держать заряд – но, видимо, холод.

Не хватило даже на то, чтобы сохранить мамин голос.

Ксения разорвала тетрадный лист, сделала из него фитиль для самодельной свечи. И, посмотрев куда-то в пустоту, тихо сказала: «Я купила бы тебе розы, но…» – и заплакала.

В подвале кто-то тоже зажёг свечу. Пламя дрожало, как будто боялось темноты сильнее, чем люди вокруг.

Стёкла в окнах дребезжали от каждого взрыва.

«Теперь понимаю, зачем мама в 2014-м складывала одеяла в дверных проёмах – это действительно глушит звук» – написала Ксения в блокноте, когда утром рассвело. И твёрдо решила вести дневник. Чтобы ничего не забыть. Ну или чтобы не забыли те, кто его найдут.

Газ пропал вместе с теплом. Ксения и её соседки по блоку – Алина и Настя – сгребли все одеяла в одну комнату и спали вповалку, как щенки, греясь друг о друга.

Потом исчезла вода.

Они таскали ведра из ближайшей лужи, кипятили на спиртовке. Мылись по очереди, выливая друг на друга по кружке ледяной воды.

«На неделю же всего», – повторяла Ксения, но уже без прежней уверенности.

Да и лужи-то были, честно говоря, не ахти. Пару дней шёл дождь, но весна уже пришла – ранняя, холодная, но – не снежная.

Теперь воду брали из пробитых труб в подвале. Появились жёсткие правила: два глотка – утром, чтобы смочить горло. И – никакого умывания.

«5 марта

Сегодня видела, как парень из нашей группы лизал конденсат с окна. Хотела отвернуться. Но смотрела, пока не стало стыдно».

«6 марта. Утро

Сегодня наш