На Херсонском направлении - Владимир Георгиевич Нестеренко

жизни, о маме, о встречах с друзьями, о той последней девчонке из Интернета без фото, но оригинальной, как ему показалось, и теперь ему не терпелось вновь с нею столкнуться фразами, как клинками на чемпионском поединке.

Его встречала мама. Всё такая же милая и нежная. Льнущая к сыну своим гибким станом, горя счастливыми, по-матерински влюблёнными глазами. Со стороны глянуть: сладкая парочка. Он, возмужавший, раздавшийся вширь, с обветренным лицом, а она моложавая, страстная, любящая, в светлом брючном костюме, с прической каштановых волос под мальчика. Разница в возрасте пустячная. Любви все возрасты покорны. Ничего тут не попишешь…

Ехали с аэровокзала в машине маминого и его будущего шефа. Прямо в банкетный зал фирмы. Мама раскошелилась. С заработком ведущего специалиста это нормально и не разорительно. Зато, что называется, взять быка за рога и сына познакомить с шефом, но и показать кое-кому, кто тут бал правит, кто тут расставляет фигуры по своим местам.

Он выпивал сдержанно и не больше других, хотя хотелось оторваться на все сто. Но мама шепнула:

«Оторвёшься дома, у тебя будет неделя отдыха».

Неделя пьяного угара не состоялась. Просто не захотел сам. Собрались на другой вечер у него на квартире друзья, кто находился сейчас в городе, погудели до полуночи, и на этом все утехи завязались. Отсыпался сутки. Потом потянуло к той девочке в Интернете. Дома своего компьютера не было, на мамином отрываться не хотел. Надо было ждать выхода на работу, затем непростое, но упорное вхождение со своими знаниями в систему фирмы. И того и другого оказалось маловато, пришлось бегать и брать уроки вечерами до поздней ночи по маминому протеже, какие уж тут девочки-незнакомки и мечты о полётах?! Раздвигать трудности оказалось непросто. Они поглотили его и окончательно вычеркнули из сознания шутку цыганки. Ну да бог с нею, если у цыган есть бог.

Но всё же он находился в своей тарелке и вскоре уселся в ней настолько прочно, что появились свободные вечера. И он вернулся к своей прежней подвижной жизни, по первому снегу – к лыжам, которыми увлекался с детства. Хорошо бегал, владел скоростным спуском с заснеженных гор, прыжками с самодельных трамплинов. Теперь они увлекли его по-настоящему. Он облюбовал одну крутую сопку на окраине дачного поселения, где мама имела дачу и часто бывала там летом и зимой. С северной стороны гора поросла мелким кустарником, который быстро покрывался снегами, а сам склон был крут, и посередине его торчала скала. Она плавно выходила из крутого склона и нависала языком на протяжении нескольких метров. Если со стороны смотреть – ваяние не иначе мастера древности для старта и полётов. Ещё мальчишкой, с ватагой таких же сорванцов, он прыгал с неё в сугробы и катился кубарем, поднимая снежную пыль, оглашая окрестности смехом и криком. Теперь он решил скалу приспособить под большой трамплин. Строить почти ничего не надо, лишь позаботиться об уборке кустарника на трассе да сбитым из досок коробом удержать снег во время нечастых снежных метелей. Он строил трамплин с друзьями, а построив, стал учиться летать. Сначала были падения и огорчения, ушибы и злость. Но он учился, и однажды, когда стали полёты удаваться, он вдруг вспомнил о гадании.

«Не об этом ли полёте говорила мне цыганка?»

Зазвучала однажды услышанная песня Антонова: «Только в полёте живут самолёты, только в полёте растёт человек…» Эти строчки для него стали культовыми. Теперь он жил этими полётами, каждый свободный час посвящал им. Разгоняясь по склону сопки, он прыгал и улетал всё дальше и дальше. Сначала он никого не видел, кроме снежного косогора, теперь в миг полёта стал примечать своих друзей и зрителей, их восхищенные лица и говорил себе:

«Я летаю, я научился парить в воздухе, как птица. Ты права, цыганка, но где же твоя обещанная любовь? Я так по ней стосковался!»

«Она придёт в твой самый любимый праздник!» – слышал он пророческий голос.

«Пусть будет так, – соглашался он, – но мой любимый праздник – новогодняя ёлка!»

И Вячеслав поставил ёлку у трамплина. Она сверкала огнями гирлянд и привлекала к себе молодых и влюблённых, одиноких и тоскующих.

Об этом он рассказал своей знакомой девушке в Интернете.

Она увлеклась его полётами и жаждала сама встать на лыжи и научиться летать. Вячеслав пригласил заочницу на премьеру полёта, назвал адрес. Но встреча откладывалась: ей не хотелось разрушать романтику заочного знакомства реальностью бытия. Проза действительности, подобно американским киноужастикам, пугала и могла перечеркнуть тот ореол образа, с которым она жила на протяжении длительного с ним знакомства. Встречу перенесла на последний день года.

К новогоднему полёту Вячеслав готовился тщательно. Пока не говорил о нём ни друзьям, ни маме, сказал только девушке. Он раскрыл свой гербарий, в нём лежали два кленовых листа: первый его, второй – заочницы Слады Гордиенко. Какова она в физическом облике, Слава, конечно, не знал, но верил своему романтическому воображению и видел незаурядный облик, созданный для него. Она придёт к нему, та единственная королева его сердца. Он верил, что это будет ослепительная вспышка и она озарит всю его жизнь. Он верил и ждал. И хотя он обладал даром воображения как поэт, но в данном случае не мог представить, как всё произойдёт. Да и зачем разрушать тайну? Романтика тем и прекрасна, что полна тайн, которые держат человека в напряжении в предчувствии разгадки.

Он взобрался на сопку заранее и рассчитал всё до секунды: взовьётся в полёте в миг, когда ударят первые куранты. Целых двенадцать секунд, целую вечность ему парить в полёте!

* * *

Слада видела из машины, когда подъезжали к елке, стоящей у трамплина, лыжника, взбирающегося на кручу и наверняка собирающегося прыгнуть с трамплина. Она была уверена, что он прыгнет под бой курантов и посвятит свой полёт Новому году. Потому девушка торопливо выскочила из машины, вытащила лыжи и под голоса протеста своих спутников, которые готовили стол на капоте машины, быстро пошла к трамплину, чтобы поближе увидеть полёт этого романтика. Он прыгал для себя и для собравшихся зрителей, и для неё тоже. Кто он такой? Слада не знала, но была уверена, что он молод и красив, не такая зануда, как Буратинчик, которого палкой не загонишь на эту гору, чтобы в миг новогодней ночи спрыгнуть в новую сказку жизни, в которую по инерции наивной юности веришь. Слада думала о том своём собеседнике из Интернета, о его приглашении к полётам и была почему-то уверена, что именно