За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц

— По гитлеровой хате...

Грохнуло прямо за бруствером.

Алябьев подхватил:

— Правее пол-лаптя!

Голос веселый, хмельной. А Булавин, словно подчиняясь команде, припал к прорези угломера.

Груздев опустил мину в ствол, и она с шумом ушла в небо:

— Выстрел!

— Старшой, фрицы с тыла! Справа тоже...

Теперь Груздев и Алябьев стреляли из автоматов, а Булавин крутил винт поворотного механизма, расширяя линию огня, и сам себе командовал:

— По гитлеровой хате...

Разрывы ложились совсем близко, осколки метались над головой, а они все стреляли и стреляли. И только когда в ельнике послышался размеренный треск пепеша, Груздев крикнул:

— Отбой!

Огонь быстро стихал. Слева за дорогой уже все смолкло. Груздев хотел вскочить на бруствер, оперся левой рукой о землю и вскрикнул то боли. Ладонь налилась чугунной тяжестью и горела огнем. Повязка с нее давно сползла и где-то потерялась.

Позже, когда они вышли на дорогу, он попросил у Алябьева пакет. Сержант включил фонарик. Нарыв захватил уже всю ладонь и в середине покрылся синеватым налетом.

Семиренко сказал:

— Останешься здесь и дождешься обоза. Утром — в санчасть или в медсанбат.

22

Груздев должен был считать себя счастливым. Медсанбат — это встреча с Олей. Но радости не было...

Повозки санроты покидали город последними. Они уже скрылись в мглистой дымке зимнего утра, а Груздев все стоял на дороге, по которой прошел его полк. Как трудно перейти сразу к этому новому своему положению. Так всегда. Все переживается как нечто новое. Только что ты стоял в общей колонне, в том строю, который уже давно стал твоей семьей... Изученные до мельчайших черточек лица, знакомые до самого сокровенного оттенка голоса... У тебя были свои обязанности — осмысленные, понятные, нужные.

И вдруг ничего этого нет. Ты еще на дороге, но стоишь сам по себе. Твои заботы больше не связаны с жизнью полка. В этом и состоит самое странное. Оно почти противоестественно и никак не может уложиться в сознании. Обращаясь к своим, только к своим делам, ты как бы уходишь из того нерасторжимого круга, который называется солдатским братством. Знаешь: иное сейчас невозможно. Знаешь, и все-таки чувствуешь себя в положении человека, с которым произошло что-то недопустимое.

Потом, если владеешь хоть одной рукой, лезешь в карман гимнастерки и вытаскиваешь розовую, плотной бумаги карточку. На ней твоя фамилия и номер полка. Они рядом, и это тебя немного смягчает. Уже спокойнее рассматриваешь рисунки. Их три. Совсем маленькие. Они расположены один под другим: солдат идет, солдат сидит, солдат лежит. Взгляд невольно задерживается на рисунке, обведенном кружочком. Ведь это ты. Лицо не твое. Фигура тоже не твоя, и все-таки это ты.

На карточке Груздева в кружок взят верхний рисунок: солдат идет. На языке санслужбы это означает, что ран-больной эвакуируется в тыл своим ходом.

Что ж, своим так своим. Впрочем, идти Груздеву никуда не надо. Полчаса назад хирург полковой санроты, осмотрев нарыв, сказал:

— Вскрыть надо. Можно и тут, у нас. Но все равно тебя придется отправить в медсанбат. Так лучше, уж там пусть все и сделают. Кстати, медсанбат скоро будет здесь.

Груздев уточнил:

— В этом городке?

— Да. Простая закономерность: там, где ночуем мы, на следующий день останавливаются они.

И еще спросил Груздев:

— А сколько времени нужно на лечение?

— Если все будет хорошо — не больше недели.

Целых семь дней...

Снежная пыль, поднятая на дороге полком, уже давно осела. Стих скрип колес. А он все стоял, мял в руке розовую карточку. Потом повернулся лицом на восток. Где он, медсанбат?

Странное и сложное чувство владело Груздевым. В сущности ему действительно следовало считать себя счастливым. Сейчас в город въедут санитарные автобусы и в одном из них Оля. Но радость все же не приходила — та полная, растворяющая заботы радость, которая подхватывает человека на свои могучие крылья и делает все легким и светлым.

Он поискал глазами дорожный столб. Его поблизости не оказалось. Груздев решительно шагнул к ближайшему дому. На его стук вышла женщина.

— День добрый, пани.

— Здравствуйте, товарищ. Милости просим.

Он удивился:

— Вы русская?

— Полька. Но я преподавала русский язык. До войны, до тридцать девятого года. Входите.

Женщина отодвинулась в сторону, шире распахнула дверь. Из глубины дома послышалась мелодия. Она была до боли знакомой и очень светлой, насквозь прозрачной, как чистая соловьиная трель. Вначале показалось: голос девичий. Но в мелодию сразу же влились новые звуки, и Груздев понял: скрипка.

— Входите, проше, пан.

Он посмотрел на женщину и только тут заметил, что она уже немолодая. У нее светлые пышные волосы и в них... живая алая роза.

— Спасибо, пани. Не буду вас беспокоить. Я хотел бы задать вам один вопрос.

— Пожалуйста, товарищ.

— Скажите, сколько километров отсюда до Германии?

— Но может быть, вы все-таки войдете?

— Нет-нет. Мне нужно быть возле дороги. Я ожидаю своих.

— Вы говорите: до Германии. А какую границу имеете в виду?

— Старую, конечно. Ту, что была до войны.

— До старой границы километров двести.

— И там начинается Германия Гитлера?

— Да. А если говорить об исконных польских землях, тогда до границы будет больше.

— Но война начиналась...

— Примерно в двухстах километрах отсюда.

— Спасибо, пани.

— Может быть, все-таки зайдете, выпьете горячего кофе?

На плечах у пани серый платок. Но он уже совсем белый — с неба мягко падают пушистые хлопья снега. Волосы стали еще светлее. И только роза все такая же алая — как будто ее жар без остатка поглощает снежинки. А из глубины дома льется все та же до боли знакомая мелодия.

— У вас, наверное, какой-то праздник?

Она улыбнулась, и теперь Груздеву показалось, что эта женщина, пожалуй, совсем молодая — просто вначале он не рассмотрел ее.

— О, сегодня нельзя не радоваться. Мы так долго ждали... Это — первое утро, которое мы встречаем без страха. За последние пять лет муж в первый раз взял в руки скрипку. Он играет для вас. Входите, милости прошу.

— Спасибо, пани. Мне нужно быть на улице.

И почему-то посмотрел на розу.

— Какой красивый цветок! Зима, а он...

Пани, словно что-то вспомнив, подвинулась к двери:

— Подождите.

Он еще не успел понять, в чем дело, а она уже