Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов

знал, что такое благополучие будет. И вправду донесть имел к тому (подаче официального доноса. – Е. А.) немалый резон, но понеже и тогда еще дело на балансе (то есть неустойчиво. – Е. А.) было, для того боялся так смело поступать, чтоб мне за то самому не пропасть. Понеже прежде, нежели покажет время, трудно угадать совершенно, что впредь будет. И того, милостивый государь, всякому свою осторожность иметь надобно столько, чтоб себя и своей чести не повредить»[444].

Как видим из новых пояснений племянника дяде, честь дворянская по Волынскому – понятие гибкое, переменное: в одном случае она вообще не допускает доноса, в другом же случае она его допускает, но лишь тайно или только тогда, когда извет не несет опасности для доносчика-дворянина.

Не прошло и нескольких месяцев, как дядя, поставленный из‑за капризного упрямства Волынского в неловкое положение перед императрицей, получил возможность преподать племяннику урок в том, что дворянская честь не только не препятствует доносу, но даже предполагает его. Дело в том, что у Волынского вскоре после истории с Козловым разгорелась скандальная тяжба с довольно склочным Казанским архиепископом Сильвестром. Враги начали, устно и письменно, оскорблять друг друга, слать ко двору и в Синод грязные жалобы и доносы. В августе 1730 года Салтыков писал Волынскому, вспоминая историю с Козловым: «Я напред сего до вас, государя моего, писал, чтоб прислали доношение против прежних своих писем. На что изволили ко мне писать: „Как-де, я покажу себя в людях доносителем?“ А мне кажется, что разве кто не может рассудить, чтоб тебя [кто] мог этим попрекать. А ныне сами-то себя показали присланные ваши два доношения на архиерея, в которых нимало какого действа (то есть фактов. – Е. А.) в тех доношениях, только что стыдно от людей, как будут (в созванной комиссии. — Е. А.) слушать»[445].

Дядя оказался прав, потому что исходил из представлений о чести, которые диктовались не абстрактными нормами дворянского поведения, а законами Российской империи. Они же говорили яснее ясного — доносить необходимо, этого требует безопасность государства, долг подданного. Этой идеей пронизано все законодательство и вся сыскная практика. В указе Екатерины II от 1762 года отмечается: кажется невозможным, чтобы благородные дворяне и другие верноподданные «нашлись когда-либо в толь мерзких пред Богом и пред светом преступлениях, каковы суть противу первых двух пунктов, а еще меньше ожидаем, чтобы нашлись между ними толико подлые и бесчестные люди, кои похотели бы делаться клеветниками, то есть ложными доносителями»[446]. Так, указом осуждается не само доносительство дворянина, а только его ложный донос.

Однако всегда грань между «полезным» доносительством и клеветничеством была чрезвычайно тонкой. В 1734 году начальник уральских горных заводов В. Н. Татищев узнал, что ссыльный Егор Столетов не ходит в каторжные работы, «водит компании» с начальством, говорит о каких-то своих могущественных покровителях в столице. Опасаясь за себя, Татищев послал императрице Анне доношение, которое было, в сущности, доносом на Столетова и связанных с ним людей: «Сего декабря 6‑го числа… сидячи у меня ввечеру, разговаривая, комиссар Бурцов со мной наедине о Нерчинских заводах сказал: „Есть-де тамо ссыльный Егор Столетов — совести дьявольской и самый злой человек“. И я, видя, что он как под страхом о нем говорит, спрашивал его: „Что он в том Столетове приметил?“ И он сказал, что его генваря 28‑го и февраля 3‑го числ (день именин Анны Ивановны. — Е. А.) не мог принудить в церковь идти. И я ему сказал, что его, как ссыльного, можно ко всему принудить. И он сказал: „Я-де состояния не знаю“, а слыша, что он хвалится грозит тем, у кого в доме жил, что его обиду отомстят, а паче видя, что виц-губернатор Жолобов обходился с ним дружески и дал ему денег 20 рублев, по которому-де (то есть из‑за того. — Е. А.) и все его опасаются, и-де явно оскорбить его не смел, а скрытно определил содержать его покрепче».

Далее Татищев сообщал, что он вернул Столетова на Нерчинский завод, велел определить его в работу, а управляющему заводов Дамесу предписал тайно сообщать о всех «важных словах», сказанных Столетовым. В конце доношения Татищев просил: «И об оном также ежели и о других таких непотребных уведаю, как мне поступать, всенижайше прошу определить мне ваше. и. в. указом». Зная реальную расстановку сил при дворе, Татищев одновременно послал еще одно письмо в Кабинет министров. В нем он откровенно выразил свои сомнения, как бы, с одной стороны, доносом на Бурцова (за спиной которого стояли какие-то влиятельные столичные друзья), не навредить себе, но, с другой стороны, либеральничая с именитым каторжником, не пострадать бы за «слабое исполнение» своей должности: «Умолчать же весьма рассуждаю за бедственное себе, ибо от такого злохитренного плута может что-либо между так простым народом вредительное произойти». В конце Татищев просил министров: «Того ради, прошу ваших сиятельств, милостивых государей моих, ежели я в том за неведением ненадлежаще поступил, показать мне высокую милость и для предбудущих таковых случаев определить е. и. в. указом». Получив же одобрение Петербурга, Татищев арестовал Столетова, Бурцова и начал следствие[447]. Как мы видим, донос — большое искусство и вместе с тем опасное дело.

Опытный, хитрый доносчик никогда не забывал, что после извета ему нужно еще доказать обвинение, «довести» его с помощью показаний свидетелей и доказательств. Подчас оказывалось, что «довести» донос крайне трудно: или преступный разговор был «один на один», без свидетелей, или свидетели не дали нужных изветчику показаний, или, наконец, сам изветчик не выдержал пыток и отказался от своего доноса. В итоге, анализируя дела политического сыска, замечаешь, что иной извет явно не «бездельный», что указанные изветчиком «непристойные слова» действительно были произнесены. Тем не менее донос за недоказанностью признавался ложным[448]. Н. Б. Голикова, обобщая материалы Преображенского приказа за 1695–1708 годы, пришла к выводу, что число ложных изветов крестьян и холопов на своих господ достигало 87,7% (57 из 65 изветов), и объясняет это тем, что «каждый донос был сопряжен с огромным риском и тяжкими мучениями»[449]. Попав в застенок, изветчики даже не предполагали, как подчас трудно «довести» донос.

Только хладнокровные и «пронырливые» люди умели в нужном месте «подстелить соломки». В 1702 году в Нежине капитан Маркел Ширяев донес на старца Германа. Оказалось, что как-то раз Герман обратился к капитану на базаре с «непристойными словами» о Петре I, даже увел офицера в укромный уголок, где описал весь ужас положения России, которой управляет «подмененный царь» — немец. Вместо того чтобы кричать «Караул!», хватать Германа (разговор был один на один) и тащить на съезжую, а потом сидеть в тюрьме и «перепытываться» с фанатичным старцем, Ширяев пошел иным путем. Он притворился, что увлечен словами проповедника, узнал его адрес и на другой день пришел к Герману в гости. Он вызвал старца на улицу, а пока они прогуливались, двое солдат — подчиненных Ширяева, незаметно пробрались в дом старца и спрятались за печкой. Когда хозяин и гость вошли в избу, Ширяев, для того чтобы как бы «взять в розум» сказанное на базаре старцем о Петре, попросил того повторить «непристойные слова». Сделано это исключительно для ушей запечных свидетелей. И только после этой операции Ширяев донес на старца «куда надлежит»[450].

Так же осмотрительно поступил и капитан Мельгунов, бывший при переписи душ в Новгородском уезде и во время застолья услышавший «непристойные слова» от помещика Василия Харламова. Он тотчас составил донос и заставил других участников застолья подписаться «в слышании таких слов», а затем отправил донос вместе с подписями в Тайную канцелярию[451]. Упомянутый выше доносчик Левшутин под видом охранника сопровождал партии арестантов и внимательно слушал рассказы