Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке - Евгений Викторович Анисимов

Как вели себя люди накануне ареста, что они чувствовали и о чем думали? О простолюдинах, не оставивших воспоминаний об этом, сказать что-либо определенное довольно трудно. Конечно, эти люди боялись ареста после того, как становились участниками или свидетелями разговора, в котором прозвучали «непристойные слова». Человек маялся в ожидании ареста, не спал ночами. Знатный человек чувствовал приближение опалы по тому, что ему запрещали ездить ко двору. Это был старинный обычай запрещать государеву холопу, вызвавшему гнев повелителя, «видеть государевы очи». Нарушить этот запрет — значило оскорбить честь государя. Летом 1725 года архиепископу Феодосию, устроившему скандал в императорском дворце, было запрещено появляться на глаза Екатерины I. Однако он этим пренебрег и тем самым усугубил свою вину и обрек себя на опалу[484]. В 1740 году с запрета ездить ко двору началась опала А. П. Волынского. К нему в дом явился А. И. Ушаков и именем государыни объявил о запрете появляться при дворе. При этом Волынский мог еще посещать Кабинет министров[485]. С запрета входить в ранее всегда для него открытые апартаменты императрицы Елизаветы началась опала И. Г. Лестока. Об этом ему было сказано 22 декабря 1748 года, а через два дня генерал С. Ф. Апраксин с солдатами приехал в дом к Лестоку и объявил ему домашний арест[486].

Человек, почувствовавший приближение опалы, увидевший несомненные ее симптомы, оказывался в ужасном, неестественном для себя положении. Мир вокруг него сразу менялся. Узнав о запрете ездить ко двору, А. П. Волынский впал в уныние. Его обычно многочисленные гости стали избегать гостеприимный дом кабинет-министра. По городу поползли слухи, что на друзей Волынского «кладены были метки». Лишь несколько человек остались верны дружбе с Волынским и стремились как-то приободрить его[487]. Массон-младший, преуспевающий 37-летний майор, секретарь великого князя Александра Павловича, имевший много влиятельных друзей и покровителей, был в конце 1796 года выслан за границу вместе со своим братом — полковником русской армии. В своих мемуарах он подробно описывает, как все вдруг переменилось. Конечно, перемены эти зрели давно. Взошедший на престол император Павел I недолюбливал майора Массона и, пересматривая списки штаба великого князя, не включил его фамилию. Узнав об этом, Массон огорчился, но до определения на новую службу регулярно ездил в Зимний, к наследнику. 13 декабря 1796 года утром он собирался во дворец, где его ждал великий князь, но внезапно к нему вошел гвардейский офицер и приказал следовать к генерал-директору полиции Н. П. Архарову, не объяснив причин вызова. В приемной Архарова вскоре оказались брат мемуариста полковник Массон, а также неизвестный им однофамилец, который не менее братьев был смущен этим внезапным приглашением. Архаров отсутствовал, дежурный офицер не выпускал Массонов из приемной, но и никаких пояснений не давал. Так, в тревоге и томлении, они просидели до позднего вечера. Когда, наконец, явился Архаров, на недоуменные вопросы братьев он ответил какими-то общими фразами, ссылаясь на волю государя, и приказал явиться завтра.

Оказавшись в подобном странном положении, человек начинал метаться и искать содействия у друзей, знакомых, сослуживцев. В 1727 году А. Д. Меншиков, почувствовав близость опалы, пытался предупредить свою погибель. Он безуспешно искал встречи с императором Петром II, писал дружественно-просительные письма вице-канцлеру А. И. Остерману (который втайне и подготовил крушение всесильного фаворита). Когда же 8 сентября 1727 года ему объявили домашний арест, то светлейший послал жалобную челобитную царю, прося освободить его из-под ареста, «памятуя речение Христа-спасителя: да не зайдет солнце во гневе Вашем»[488]. Затем он послал во дворец свою дочь Марию — невесту царя, а также жену, написал послания сестре царя Наталье Алексеевне, своим коллегам-верховникам. Да и потом, после высылки в Ранненбург 10 сентября 1727 года и до самой ссылки в Сибирь в апреле следующего года, он неустанно слал знакомым письма с просьбой о помощи и содействии, заставлял свою жену и дочерей писать к женам и дочерям этих сановников. Стоит ли говорить, что никто ему не помог.

Почувствовав приближение опалы, устремился по «благодетелям» и А. П. Волынский. Временщик Бирон — главный его погубитель — кабинет-министра не принял, а фельдмаршал Миних в помощи Волынскому отказал[489]. Вот и Массон-младший в отчаянии поехал к своему давнему знакомому, А. А. Аракчееву, который некогда служил под командой его брата и был с ним в хороших отношениях. Но на просьбу замолвить словечко перед государем входивший тогда в силу временщик сказал, что взял себе за правило не вмешиваться в чужие дела, и, зевая, удалился почивать[490]. В этом состояла логика опалы. Каждый думал о себе и, как прокаженного, сторонился вчерашнего счастливца. «Куда девались искатели и друзья? — вспоминала в своих мемуарах Н. Б. Долгорукая первые дни опалы семьи Долгоруких. — Все спрятались и ближние, отдалече меня сташа, все меня оставили в угодность новым фаворитам, все стали уже меня боятца чтоб встречу с кем не попалась, всем подозрительно. Лутше б тому человеку не родитца на свете, кому на время быть велику, а после прийти в несчастье: все станут презирать, никто говорить не хочет!»[491]

Поддерживать опального человека, ходатайствовать за него и даже ездить к нему считалось крайне опасным. Для этого требовалось большое мужество и даже самопожертвование, на которые царедворцы, в большинстве своем, способны не были. К опальному Волынскому по-прежнему ездил только граф Платон Мусин-Пушкин. Потом в Тайной канцелярии его с пристрастием допрашивали, зачем он, зная об опале кабинет-министра, к нему все-таки ездил, не для заговора ли?[492] Простые человеческие чувства — дружба, верность, сочувствие — как возможные мотивы поведения человека сыску были всегда непонятны.

Да и сам попавший в опалу стремился избежать встреч и разговоров, которые могли бы бросить на него тень и усугубить государев гнев. Екатерина II вспоминала об опале Лестока в 1748 году: «По вечерам императрица собирала двор у себя в своих внутренних апартаментах и происходила большая игра. Однажды, войдя в эти покои его величества, я подошла к графу Лестоку и обратилась к нему с несколькими словами. Он мне сказал: „Не подходите ко мне!“ Я приняла это за шутку с его стороны, намекая на то, как со мной обращались, он часто говорил мне: „Шарлотта! Держитесь прямо!“ Я хотела ему ответить этим изречением, но он сказал: „Я не шучу, отойдите от меня!“ Это меня несколько задело, и я ему сказала: „И вы тоже избегаете меня“. Он возразил мне: „Я говорю вам, оставьте меня в покое“. Я покинула его, несколько встревоженная его видом и речами. Два дня спустя, в воскресенье, причесывая меня, мой камердинер Евреинов сказал мне: „вчера вечером граф Лесток был арестован и говорят, посажен в крепость“. Тогда одно только название этого места уже внушало ужас»[493].

Тревожные мысли терзали человека, над головой которого нависла гроза царского гнева. Он напряженно вспоминал все обстоятельства своей жизни за последнее время, думал о тех, кто мог бы ему навредить. Так, Массон, подумав, что все его дело возникло из‑за неосторожных высказываний старшего брата и что ему лично ничего не угрожает, бросился во дворец к своему покровителю графу Н. И. Салтыкову. Массон был дружен с его сыновьями. Вельможа, выслушав Массона, сразу же сказал, что положение молодого человека неважное: «„Не заблуждайтесь на этот счет, — сказал мне граф, — я нынешним вечером был зван два раза к императору собственно по поводу вас. Он вас считает человеком опасным, и дело вашего брата тут ни при чем: оно не делает разницы во мнении императора“… „Но какое же преступление мое? В чем я обвиняюсь?“» — воскликнул Массон. Салтыков отвечал словами, которые применимы к большинству известных случаев государевой опалы: «Достаточно того,