Станция Степная - Владимир Дмитриевич Цыбизов

вообще неплохой, только характер у меня испортился, самому противно становится, как представишь себя со стороны. Должен сказать, что и ты парень ничего себе. А товарищи твои так себе: бросили одного и не показываются. Куда это годится? Хорошие товарищи, знаешь, как поступают? Ни в беде, ни в счастье друг друга не бросают.

– А как же в счастье бросать? – спросил Володя.

– Очень просто: подвалит кому-нибудь счастье, вот он и забудет про товарищей. А так нельзя. Вот твои товарищи в соседней палате хохочут – через стенку слышно. Балагур Иванов их забавляет. Есть тут у нас такой доморощенный Чарли Чаплин. А про тебя забыли.

– Мне и тут хорошо…

– Ну-ну, не притворяйся, не люблю лицемеров и врунов. Если хочешь, иди к ним, никто не удерживает…

Грохотов хотел еще что-то добавить, но лишь строго посмотрел на дверь и отвернулся к стене: в палату вошел дядя Ваня с подносом в руках. На подносе стояли стаканы с чаем, тарелки с пончиками, яблоками и вазочка с медом. Яблоки были те самые, которые ребята принесли летчику в день их знакомства. Значит, он отдал их повару, не стал есть…

– Я пойду, – нерешительно сказал Володя и взял со стола книжку сказок. – Мне пора…

– Попей чаю, – сказал дядя Ваня и поставил поднос на стол.

– Нет, я пойду, а то уже поздно, мама будет беспокоиться.

– Тогда хоть пончик возьми, на. Куда же ты, погоди!

Но Володя живо проскользнул в дверь и бросился по коридору к выходу.

Дядя Ваня посмотрел на дверь, в которой исчез мальчик, перевел взгляд на летчика, на его спину и улыбнулся. Он слышал громкий разговор Грохотова с Володей, когда подходил к палате. Это был первый случай с того самого момента, как его положили сюда. А когда клали, то он очень ругался и кричал, чтобы его отправили к себе в часть. Его и в госпиталь-то не отправили, чтобы к части он был ближе. А потом ему сделали перевязку, и он успокоился. Успокоился так, что ни с кем не разговаривал и все глядел в потолок. И почти ничего не ел. Только чай пил с медом. Повар бегал к врачам и спрашивал, что готовить для Грохотова. А то, мол, на одном чае не проживешь. Но врачи и сами знали о том, что летчик плохо ест. Плохо ест потому, что не проявляет никакого интереса к жизни, не старается бороться за жизнь, ему все равно, чем все кончится. А все потому, что ему больше не летать.

Как же вызвать в летчике этот интерес к жизни? Чем его заинтересовать? Такие вопросы задавал сам себе и больничный повар дядя Ваня. А нужно сказать, что дядя Ваня был не совсем обыкновенным поваром. И особенность его состояла в том, что он каждый день, точно главный врач, надевал белоснежный халат и обходил всех тяжело больных. Чаще всего свои обходы он совершал сразу же после обеда или в конце обеда, а иногда и во время ужина, завтрака. Зайдет в палату и внимательно, но не так, чтобы это получалось назойливо, смотрит, кто и что ест с удовольствием, а на что даже и внимания не обращает. Тут же достанет блокнот и быстренько запишет все замеченное. Через два-три дня проверит, сравнит записи и окончательно решит, какое блюдо, когда, в какое время дня нужно давать тому или другому больному. А потом еще врачу свое решение доложит. А вот с этим летчиком повар ничего не мог поделать. Как ни изменял, ни разнообразил блюда – не ест ничего, да и все тут. Хоть сам за него все съедай. Но главное – человека жалко. Ослабнет организм без пищи – и погибнет летчик. А всему виной это мрачное настроение, которое полностью овладело Грохотовым. Конечно, не быть ему уже летчиком. Так неужто работа полезная по нем не найдется? «Нужно как-то расшевелить его», – думал дядя Ваня, а на другой день уже привел к летчику наших ребят: может, они вернут его к жизни, разбудят к ней интерес?

И вот начало, кажется, положено: Грохотов заговорил. Правда, говорил он что-то уж слишком строго, наверно, обидел Володю своей резкостью.

– Сбежал мальчишка, – неопределенно произнес дядя Ваня, снимая с подноса посуду и ставя ее на стол. Конечно, повар не был обязан разносить посуду по палатам, но сегодня он взял на себя эту обязанность, чтобы под благовидным предлогом побывать у Грохотова и поговорить с ним. Глянул на Грохотова – тот не двигался. Дядя Ваня вздохнул и добавил: – Да, видать, больше не придет сюда. А жаль, славный паренек…

Грохотов завозился на койке, бросил сердитый взгляд на повара и опять отвернулся к стене. Повар вышел. Грохотов повернулся на другой бок и взглянул на стол, на яблоки: это подарок ребят. Арбуз он не стал есть, отдал на кухню. Да и яблоки отдал на кухню, а повар опять притащил…

Наверно, хотел, чтобы Володя сам угостил своего тезку из собственных рук. Ну и хитрый мужик этот повар! А Володю он, Грохотов, кажется, обидел. И как это получилось – непонятно… На мальчике зло сорвал… А на что рассердился – неизвестно. Или, может быть, на кого? Ах, как нехорошо получилось! С таким характером нельзя жить среди людей, надо будет все-таки сдерживать себя… Придет ли мальчишка завтра или нет?

В палату вошла новая медицинская сестра Катя с кастрюлей супа. Налила в тарелки и поставила одну на табуретку, которая стояла рядом с койкой Грохотова, вторую на тумбочку, помещавшуюся в головах раненого с забинтованными руками. Затем положила возле каждой тарелки бумажную салфетку, а на нее – белый хлеб и ложку.

Грохотов искоса взглянул на суп, съел две ложки и отвернулся к стене. Катя сидела возле Суркова, как звали соседа Грохотова, и кормила его. Сурков капризничал, ворчал на неловкость Кати.

– Ты же, дорогая, не так сидишь и ложку не так держишь, – говорил он, с трудом ворочая головой. – Ну куда же ты суешь ее, – проворчал он через минутку, – ты же так все зубы повыламываешь у меня.

Сурков не ругался, говорил тихо, но глаза его были злые, отливали стальным блеском. Но вот он потерял терпение, закрыл рот и замотал головой, когда Катя поднесла очередную ложку супа. Потом сердито сказал:

– Хватит, сыт. И откуда вы, Катенька, свалились на мою голову?

И так повторялось изо дня в день. Но однажды, вскоре после поступления на работу Ольги Петровны, Катя выбежала из палаты, где лежал Сурков, и залилась