Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин

нет. Вот вас бачим, а куда те подевались — не знаем. Скорее бы ваши заходили, а то без власти никак. Нам все едино: белые, красные или зеленые, главное — стабильность. Да чтобы войны не было. Без власти народ дуреет, ему кнут нужен.

За Циркунами перед речкой свернули влево и остановились. «Тигр» загнали в кусты, хоть и не знали, где свои, а где враг, но на всякий случай оборудовали позицию: маленький окопчик по пояс глубиной на два стрелка.

Со стороны Харькова глухо доносилась стрельба: судя по всему, палили хохлы для острастки. После обеда появились «тигры» первой роты. Ротный нервно курил глубокими затяжками и говорил рублено и резко:

— Наши в городе напоролись на засаду. Шли на бронированных КамАЗах и «тиграх», но их птурами сожгли. Больше никто в город не зашел: ни росгвардия, ни мотострелки. Наши там одни рубятся.

Поступила команда выдвинуться к окружной дороге и занять оборону. Эти два километра махнули в одно касание, машины загнали в сосняк и замаскировали лапником, сами заняли позиции по опушке. Рация подтвердила, что группы спецназа, зашедшие в город, ведут бой.

Гнетущая неизвестность давила, добавляя нервозность. Ближе к вечеру опять пробудилась молчавшая до того рация и известила голосом комбата: вышел на связь командир второй роты[31] и сообщил, что техника подбита, они окружены в школе, которая уже горит, и вызвал огонь на себя.

Ночью пришла машина из бригады и кто-то сказал, что все спецназовцы, зашедшие в Харьков, погибли. Потом узнали, что все-таки кому-то удалось вырваться.

Доносившаяся с вечера стрельба на окружной слева и справа от Циркунов к полуночи стихла. Ночь прошла в напряженном ожидании. Никто до утра так и не сомкнул глаз. Думал каждый о своем и о том, почему же никто так и не пришел на помощь спецназовцам. Что это: головотяпство, равнодушие, халатность или предательство?

Едва рассвело, Гончар попросил взводного дать ему в сопровождение двух бойцов, чтобы сходить к подбитому КамАЗу, забрать рюкзак и флаг Харьковской области. Комроты предупредил, чтобы были осторожны, так как хохлы могли заминировать.

Рюкзак нашли метрах в десяти от машины — выбросило взрывом. Чуть в стороне лежало одеяло с обгоревшим краем. Жаль, хорошее было одеяло, выручало не раз. Вернулись. Взводный приказал снайперу дать Гончару «винторез»[32]. Тот передал винтовку, два десятка патронов и еще полмагазина. Прапорщик Карим протянул «лимонку»:

— Держи, дорогой, это чтобы в плен не попасть. Потом Карима благодарить будешь.

— С того света, что ли?

— Э-э, брат, зачем с того? С этого. Вот как припечет, так достанешь гранатку и сразу меня вспомнишь.

Гончар поймал себя на мысли, что сомневается в себе: сможет ли рвануть чеку? Хватит ли сил и духа? А ведь никогда раньше даже сомнений не было, всегда была готовность к самоподрыву, чтобы плена избежать, а теперь… А ведь Батя предупреждал, что в плен попадать нельзя. Он верил, что Гончар никогда в плен не сдастся, а тут сомнения… Да нет, конечно не сдастся.

Подошел «тигр», остановился, не глуша двигатель. Открыв дверцу, высунулся ротный:

— Все, баста, отвоевались пока. На переформирование возвращаемся, ну а ты, дядя Володя, еще с двумя бойцами нас прикрывать будешь. Пожалуйста, старик, на тебя надежда…

Гончар посмотрел в сторону Харькова, затем в направлении Белгорода, перевел взгляд на винтовку, словно что-то оценивая. Усмехнулся:

— Прикрывать так прикрывать, благодарен за высокое доверие. Винтовка — это как раз то, что надо, особенно если пойдут танки.

А жена так и не знала, где он. Ничего не сказал, когда уезжал. Ничего не рассказывал и когда вернулся. Если погиб бы, то так и не узнала, что случилось — пропал и все. Исчез. Был человек и нет его.

С севера показались «мотолыги» и КамАЗы с пехотой:

— Ну вот и «империя зла» идет. Очень зла империя, добра не ждите, — сержант повернулся к Гончару. — Поехали, дядя Вова, на сегодня мы свое отработали.

Ну вот и все, война для него закончилась.

Муравей

Сергей Бережной

Сегодня я «муравей». Неожиданно для себя. Не моя очередь тащить медикаменты и воду в Волчанск на агрегатный завод. И вообще моей очереди нет и быть не может, хотя никакой очереди в помине нет и не было. «Муравьи» — это целый взвод материально-технического обеспечения бригады, сутки напролет таскающий на себе пластиковые емкости с водой, рюкзаки и вьюки с медикаментами, сухарями и БК. Как ишаки навьюченные, но ишаки не ползают, а у этих весь путь делится на отрезки: шагом и во весь рост; пригнувшись и уже семенящим шажком; перебежками; на карачках; ползком. А раз ползком — значит муравьи.

«Муравей» живет от силы пять-шесть суток, хотя штурмовик и того меньше. Слава богу, я не штурмовик, поэтому у меня в запасе не менее четырех суток фронтовой жизни, если останусь в бригаде. Четверо суток на войне — это целая вечность. Или мгновение. Это как посмотреть.

* * *

Я не собирался становиться «муравьем». Я вообще с «муравьями» и рядом не стоял. Я сугубо гражданский, а они армия. Я думал, что меня встретят с распростертыми объятиями и под белы рученьки препроводят в Волчанск на агрегатный, где я с кем-нибудь поговорю, напитаюсь мужеством, проникнусь героическим моментом и выдам что-нибудь пафосное в «телеге», а потом и на странице очередной книги. Конечно же поснимаю дозволенное, а заодно и сам запечатлеюсь непременно с мужественным лицом и пламенным взором. Но «муравей» на час? Даже на минуточку? Да никогда. Ни-ког-да и ни за что! И вообще я же не контрактник и даже не волонтер. Я вообще по другой части. Вовсе не блажь и не погоня за адреналином — я за сюжетами. Я должен прожить жизнь «муравья», чтобы потом писать о нем. Пусть даже мгновение жизни, но «муравья».

Я приехал в штаб, как и договаривались, перед рассветом. Комбриг обещал дать сопровождение в Волчанск на агрегатный, где его батальоны дрались, выживали, погибали. Где ФАБы заживо хоронили в развалинах и своих, и укров, разбирая их на молекулы. Где наша арта заколачивала смертоносные снаряды в уже взятые, но пока не зачищенные многоэтажки наперегонки с укропами. Конечно, не по злому умыслу, а по ошибке.

Комбриг грозился обеспечить впечатлениями для будущей книги, а пока распекал комбата-два, совсем мальчишку с прилипшим ко лбу чубчиком и распахнутыми голубыми глазами. Нереально голубыми и по-детски чистыми. А еще у комбата был перебит нос и ротный санитар