Бородинское поле - Иван Михайлович Шевцов

Пожалуй, самый трудный вид боя – это атака. Подняться с земли и идти под пули врага, идти навстречу смерти, сознавая, что она может скосить тебя в любую секунду, в один миг, – это очень трудно. Тут нужно предельное напряжение – физическое, нравственное, психическое, такой сгусток силы воли, нервов, мужества, такое самоотречение и убежденность в абсолютной необходимости этого броска, на какое только способен человек вообще, любой человек, независимо от того, трус он или храбрец. В атаке же самый напряженный момент – это последние секунды перед броском, те секунды, когда по сигналу или по команде надо встать и сделать первый шаг. Именно в атаке с наибольшей силой и полнотой раскрывается благородство и величие духа. Атака – мерило всех глубинных качеств и черт характера, которыми обладает воин.

Перед атакой бойцы много и напряженно думают. Каждый о своем, и все о жизни и смерти. Олег Остапов думал о Варе. И неожиданно поймал себя на мысли, что то, что он чувствует сейчас, совсем не похоже на то, что он чувствовал час тому назад, когда на его окоп наползала стальная туша танка. Там был страх или подобие страха, там была растерянность – здесь же страха не было, и что его самого удивляло и даже поражало, так это внутренняя собранность и холодная осознанная готовность ко всему.

Красная ракета, которую ждали с таким напряжением; все же оказалась неожиданной. Отряд подхватился без слов, и Олег был доволен тем, что он опередил Гоголева, и, держа в одной руке парабеллум, в другой гранату, устремился вперед. Автомат комиссара висел на шее. В левой руке граната. Он, как и ведомые им бойцы, был готов вступить в рукопашную схватку наравне со всеми. Он знал, что на него равняются, с него берут пример. Сначала шли быстрым шагом, рассыпавшись в цепь, но с каждой секундой шаг становился шире и чаще, все быстрей и быстрей и живо превратился в бег. Олега удивило молчание немцев – ни единого выстрела. Удивило и озадачило. А Гоголев знал – подпускают поближе, чтобы потом разом ударить в грудь свинцовым ливнем. Он поставил задачу артиллерийскому взводу: подавить огневые точки врага. Но точки эти пока что не открывали себя, они выжидали, и взвод, и батарея вели огонь по окопам, притом – Гоголев обратил на это внимание – батарея с фланга стреляла шрапнелью. Подумал: «Пожалуй, это они зря. Нужно бы осколочными». Длительное молчание немцев становилось подозрительным. Возможно, они ошеломлены, морально парализованы потрясающим зрелищем двух залпов «катюш». И только было он так подумал, как хлестнул свинцовый ливень. Несколько человек в цепи упало, и это вызвало некоторое замешательство отряда. Бойцы залегли, прижатые к земле свистом пуль. Залег и Олег. И лишь комиссар продолжал идти, слегка пригнувшись. Вот он прошел мимо Остапова и теперь оказался впереди всей цепи. И вдруг выпрямился, над залегшим отрядом прозвучал его чистый, звенящий металлом голос:

– Коммунисты!..

Только одно слово сказал он, и ничего больше: просто продолжал идти вперед, на окопы один. Но слово это, твердое, как булатная сталь, не подстегнуло, а подхватило Олега, в одно мгновение он очутился на ногах и, уже не думая ни о смерти, ни о жизни, а только о врагах, которых нужно победить, помчался вперед, обгоняя комиссара. Какие-то невидимые нити связывали его с комиссаром и не позволяли Олегу отрываться от Гоголева на значительное расстояние. Когда до окопов оставалась сотня метров, когда прогремело «Ура!» и немцы, не приняв рукопашной, начали в беспорядке отступать к лесу, бросив окопы, захваченные час тому назад, и не дешевой ценой, Олег почувствовал, что позади него случилась беда. Не прекращая бега, на ходу, он оглянулся и в это мгновение увидел, что комиссар не бежит уже с ними, что ему не суждено было дойти до оставленных врагом окопов.

Остапов вернулся. Гоголев лежал на земле, с протянутой рукой на запад, и пальцы его безжизненно касались цевья автомата. Он как бы силился произвести последний в своей жизни выстрел. Лицо его было бледным, ушанка, сбитая набок, обнажала влажную прядь волос. Он посмотрел на Остапова кротким, умоляющим взглядом и прошептал:

– Туда… туда… вперед… Меня не надо… оставьте…

Он убрал руку с автомата, так и не пригодившегося ему, его голова упала лицом на сырую землю. Остапов подхватил комиссара, перевернул на спину и только теперь увидел на груди шинели маленькое пятнышко. Гоголев лежал с закрытыми глазами и часто дышал. Он впал в беспамятство. Остапов в растерянности посмотрел вслед бегущим товарищам, которые уже занимали окопы. Он хотел было позвать на помощь, но некого было звать: одни лежали на поле, другие ушли вперед. И никто бы не услыхал его зова. Тогда он расстегнул шинель комиссара и на гимнастерке увидал пятно крови уже большего размера. Достал индивидуальный пакет, размотал бинт и неумело перевязал рану. Увидев скачущего от батареи к роще всадника, Олег замахал ему рукой и прокричал:

– Сюда! Скорей сюда: здесь комиссар!..

Всадник – это был ординарец Гоголева – разобрал только одно слово «комиссар» и все понял. Через минуту он уже был возле раненого. Вдвоем они перенесли комиссара на опушку леса к артиллеристам. Раненый не приходил в сознание. Взволнованный командир огневого взвода приказал Акулову скакать в штаб полка и доложить майору Макарову о случившемся, а тяжелораненого комиссара уложить на артиллерийскую повозку. Остапова командир взвода принял за санитара и поэтому приказал ему немедленно вместе с ездовым доставить раненого в медсанбат, который должен находиться где-то возле часовни. Олег догадался, что речь идет о часовне, воздвигнутой на месте гибели генерала Тучкова в 1812 году, сказал, что он знает, как туда добраться.

– Как можно быстрей и наикратчайшим путем, – напутствовал лейтенант. – Да смотрите на фрицев не напоритесь. Будьте внимательны.

Родившийся и выросший в семье медиков, Олег понимал, что ранение очень серьезное и лишь срочное вмешательство хирурга даст хоть какие-то надежды. Повозку сильно трясло по кочкам и канавам. Олег поддерживал рукой голову комиссара, чтобы смягчить эту тряску, просил ездового ехать поосторожней. Ездовой не отвечал, чмокал на лошадь и пугливо озирался, посматривая на рощи и кусты. Гул боя не умолкал, он доносился с разных сторон, и трудно было определить, где проходит линия фронта, где свои, где чужие. Наконец ездовой заговорил, вяло шлепая толстыми губами:

– Ты посматривай назад, не напороться б нам на фрица, чего доброго. Будет тогда веселый разговор. – И