Бородинское поле - Иван Михайлович Шевцов

отрицательно покачал головой и, обернувшись к своим, что-то прокричал. В тот же момент из толпы военнопленных прогремело два выстрела из маленького пистолета. Немецкий майор схватился двумя руками за живот и медленно опустился на снег. Глеб почувствовал слабый ожог в правом плече. Он знал, что ранен, потому что видел того пленного лейтенанта, который стрелял в него и своего майора, видел, как лейтенант торопливо целился. Видел, как после двух выстрелов того лейтенанта схватили за руки его же однополчане, видел, как Святослав метнулся к толпе военнопленных и разрядил в стрелявшего лейтенанта пол-обоймы трофейного немецкого автомата. А потом на какое-то время он потерял сознание и пришел в себя уже в санитарной машине.

Глеб очнулся от натужного рева мотора. Не открывая глаз, он лихорадочно пытался припомнить, где он и что с ним. Тупая боль в правом плече напомнила: он ранен. Сразу вспомнился наглый взгляд гитлеровского лейтенанта и два выстрела. «А как тот майор, – Розенберг, что ли? – жив или скончался?» – почему-то подумалось в эту первую минуту, и тут же он вспомнил Святослава, подумал с досадой: «Зачем он погорячился? Не надо было ему стрелять. Начнутся расследования, неприятности. Эх, молодость… А он возмужал, Славка, совсем взрослый. Политрук роты. Комиссар». Мысли цеплялись одна за другую без видимой логики и последовательности. Со Святослава мысль сразу переключилась на Брусничкина. «Кто же остался за командира полка – Брусничкин или Судоплатов? Лучше бы Судоплатов. Какой Брусничкин командир? Историк. А дивизией теперь командует комиссар Мартынов. Ну, это другой человек, этот может. И Гоголев Александр Владимирович тоже смог бы».

Мотор внезапно заглох, и Глеб услышал звонкий мужской голос:

– Товарищ командующий, тридцать вторая дивизия после ожесточенного рукопашного боя овладела высотой двести шестьдесят один… Тело полковника Полосухина доставлено в Можайск. Нужно решить, где его хоронить. Есть мнение похоронить на Бородинском поле.

– В Можайске будем хоронить, – ответил густой бас, в котором Глеб узнал генерала Говорова. – Можайск – составная часть Бородинского поля. Понимаете, полковник, Бородинское поле раздалось теперь вширь… Вширь и вглубь.

– Понятно, товарищ командующий.

– А это что за «санитарка», откуда и куда? – спросил командарм.

И Глеб догадался, что речь идет о машине, в которой находится он.

– Везет в госпиталь раненого командира артполка полковника Макарова.

– Макарова? – В голосе командарма Глеб уловил тревожные нотки. – Когда же его?.. И серьезное ранение?

– А вот санинструктор от них.

– Ранение серьезное, товарищ генерал, но не опасное, – услышал он ясный голос Саши.

– Будет жить?

– Будет, товарищ генерал, – уверенно ответила Саша.

– Он в сознании?

– Уснул, товарищ генерал, после инъекции.

Глебу хотелось крикнуть: «Я уже проснулся!» Он открыл глаза и увидел перед собой Колю.

– Коля? Это ты? Живой? – не воскликнул, а как-то робко, неуверенно проговорил Глеб, и голос его пропал в гуле мотора. Глеб снова легонько прикрыл глаза. «Не сон ли это?» – спросил самого себя и почувствовал, как кто-то вошел в машину и сел рядом. И когда вошедший взял его руку, нащупывая пульс, он сразу догадался, что это она. Рука ее была теплая и нежная, и это ее тепло жаркой струйкой побежало к нему по руке и разлилось по всему телу приятной волной.

Машина тронулась. Глеб открыл глаза и увидел напротив сидящего Колю, который внимательно и сосредоточенно смотрел на него в упор. Глеб улыбнулся долгой улыбкой и тихо, с душевной теплотой произнес, переводя взгляд на Сашу:

– Значит, не сон. Жив, сынок. А мы так за тебя волновались. Где ж ты побывал?

– Молчите… Вам нельзя, – тихо и нежно прошептала Саша.

А Коля сказал:

– Я в сено спрятался, когда немцев увидел. Они к стогам не подходили. А потом Иосифа встретил.

Глеб одобрительно кивнул, и лукавая ободряющая улыбка сверкнула в его глазах.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Саша голосом, полным нежности и обожания.

– Нормально, – ответил он и, взяв ее руку в свою, продолжал медленно, с чувством: – Рана заживет. Важно не это. Важно, что мы живы, что мы вместе, что Бородинское поле очистили от фашистов, что мы наступаем и будем наступать до самого Берлина. До самой победы. Верно, сынок?

Коля молча кивнул, а Саша крепко пожала руку Глеба, и лицо ее запылало. А Глеб, не выпуская ее руки и глядя на Колю, продолжал:

– После победы начнем новую жизнь. Начнем, Коля? Вместе. Как, Александра Васильевна, согласна?

– Молчите, Глеб Трофимович, вам нельзя. – Ясная улыбка осветила ее пылающее лицо, а глаза блестели счастьем. Она задыхалась от прилива чувств.

– Почему нельзя? Можно, – продолжал он неторопливо. – О жизни всегда можно. Думать, говорить, мечтать… Коля пойдет учиться…

Саша приложила ладонь к его губам и, наклонившись над ним, прошептала в глаза:

– Молчите же. Лучше я буду говорить, а вы слушайте. Он поцеловал ее ладонь и сказал:

– Говори, Сашенька, – впервые назвав ее так.

– Кончится война, высохнут слезы вдов и матерей, – медленно начала Саша, держа его руку, – зарубцуются раны – телесные и душевные, вырастут дети, пойдут внуки. И будет у них красивая, распрекрасная жизнь. Будет у них счастье.

– У них? Почему только у них? А у нас? У нас, Сашенька, будет счастье вдвойне. Проливать кровь за Отечество – это самое великое счастье на земле. Умирать за Отечество – значит уходить в бессмертие. Как Виктор Иванович Полосухин, как Александр Владимирович Гоголев, как Кузьма Акулов. Верно я говорю, сынок?

Он опять ласково улыбнулся Коле и устало прикрыл глаза. И от этого простого, задушевного и такого теплого слова «сынок» в Саше пробудилось что-то первобытное, мятежное, ненасытное, и она, не стесняясь сына, пылко прильнула к лицу Глеба.

Загорск, 1971–1975 гг.