Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

– Одеколон покупаете в Стокгольме? – поинтересовался Эрих.

– Что? А, нет, давно там не был. Мне привезли, но могу поделиться, это настоящий «Аткинсон».

– Спасибо, я после бритья растираюсь спиртом. А вы не боитесь, что гестапо унюхает и задумается?

– Ну что вы, Дорнбергер, у них есть более серьезные поводы задумываться. Так я хотел спросить…

– Ладно уж, спрашивайте, если невтерпеж.

– Скажите, те работы… в которых вам было предложено участвовать – их, вы думаете, ведут и по ту сторону фронта?

– Несомненно.

– И вы считаете, они могут вестись там с известным опережением – сравнивая с состоянием этих работ в Германии?

– Нет, этого я не думаю. Хотя в принципе… – Эрих подумал, пожал плечами. – В принципе – не исключено, но маловероятно. В Америке, скажем, практически нет урана – ну, это такое… можно назвать это исходным сырьем. У нас очищенный уран есть, и в довольно большом количестве, но нам катастрофически не хватает многого другого. Словом, это можно назвать состоянием неустойчивого равновесия возможностей.

– Я понимаю… И вы боитесь, что любая поступающая от нас информация нарушит равновесие не в нашу пользу. Что ж, логика в этом есть… Но послушайте, Дорнбергер, хотим мы этого или не хотим – судьба нацистского режима решается сейчас силой оружия; может быть, не так уж и не правы те, кто желал бы способствовать появлению более мощного оружия у… другой стороны?

– Шлабрендорф, вы просто не в курсе. Сейчас уже речь идет не о судьбе нацистского режима, речь идет о судьбе человечества. Работы, о которых мы говорим, следует вообще прекратить, забыть о них, строжайше воспретить любое приближение к этой теме.

– Вот как. Они действительно столь опасны?

– «Опасны»! – Эрих усмехнулся. – Это, знаете ли, неподходящее к данному случаю определение. Опасно давать спички ребенку, опасно перебегать улицу на красный свет. Это другая категория опасности.

– Понимаю, – задумчиво повторил Шлабрендорф.

– Ничего вы не понимаете. Поэтому просто поверьте мне на слово – уж я-то знаю, что говорю. Мне, согласитесь, было бы куда приятнее сидеть в лаборатории, чем таскаться по свету, завоевывая для этих параноиков их «жизненное пространство»… То Франция, то Африка, то Россия – да будь я проклят. Мне еще не хватает какого-нибудь уютного местечка за полярным кругом! Кстати, теперь я догадываюсь, куда меня отправит тот однорукий: скорее всего, в Нарвик.

– Нет, в Нарвик вас не отправят, – меланхолично возразил Шлабрендорф. – Я же сказал, вы будете служить вместе с подполковником Штауффенбергом здесь, в Берлине.

– Вы-то почем знаете? – недоверчиво спросил Эрих…

– А вот теперь вам придется поверить мне…

Всезнающий лейтенант оказался прав: на следующий день Эрих получил назначение в штаб командующего армией резерва при Главном командовании сухопутных войск. Его принял начальник общевойскового управления генерал Ольбрихт; тоже ворона – решил после разговора Эрих, подразумевая белую. Уж генералов-то он за это время повидал всяких – от чопорных пруссаков с моноклем, каких хорошо пародирует на экране фон Штрогейм, до демагогов вроде Роммеля или Штудента, любящих показать себя этаким простым фронтовым камрадом. Ольбрихт выглядел интеллектуалом – Эрих опять вспомнил ротмистра Штауффенберга с его стихами и шиллерианским прекраснодушием. Кстати, и служить он собирается здесь же – не слишком ли много белых ворон в одном месте, тут что-то явно неспроста…

О том, что с ним вообще все «неспроста», Эрих впервые подумал после визита Шлабрендорфа. Собственно, об этом можно было догадаться и после первого же разговора с Розе, но тогда фактов было маловато – ну, допустим, организовали ему эвакуацию, чтобы засунуть обратно в «Проект»; этого еще недостаточно, чтобы говорить о каком-то широко задуманном плане. Но теперь факты стали подозрительно точно укладываться один к другому, позволяя уже видеть некие общие очертания. Розе, выходит, знаком или имеет общих знакомых со Шлабрендорфом; оба они каким-то образом связаны с Ольбрихтом, а тот, надо думать, знает Штауффенберга. Естественно, он просто не может его не знать, коль скоро Штауффенберг служил в ОКХ[7]. Теперь вся эта компания прибирает к рукам и его самого. Маловероятно, конечно, чтобы Штауффенберг действительно помнил его еще по временам французской кампании, – ерунда, не такое уж близкое было знакомство. Стихи ему читал, верно, но он их, наверное, читает кому попало при каждом удобном случае. Нет, Штауффенбергу про него напомнили. Подсказали. Но с какой целью?

В честности Розе сомневаться невозможно. Шлабрендорф – личность крайне загадочная, в свое время действительно боролся (или пытался бороться) против наци, хотя это дела давние, с тех пор могло произойти что угодно. Но тогда что же он – провокатор? Тоже не верится. Да и Розе человек проницательный, едва ли он стал бы иметь дело с подозрительной личностью. А что какое-то общее дело их связывает, это уже видно невооруженным глазом. Ладно, поживем – увидим, решил Эрих.

Несколько дней он входил в круг своих несложных обязанностей, присматривался к сослуживцам. Работа оказалась пустяковой – обычная канцелярщина, с какой справился бы любой писарь из унтер-офицеров, это еще больше укрепило догадку, что направили его сюда не просто так. А сослуживцы были разные, как и всюду. Удивляла царившая в управлении либеральная атмосфера – офицеры открыто обсуждали содержание вражеских радиопередач, довольно свободно обменивались политическими анекдотами. Эриху, привыкшему к всеобщей взаимной подозрительности на низших уровнях армейской иерархии, это казалось почти невероятным. В полевых войсках, например, анекдоты про Геббельса позволяли себе вслух рассказывать только самые отпетые штрафники, кому уже нечего было терять – дальше передовой все равно не пошлют, всякий же, у кого было хоть малейшее преимущество перед другими – более безопасная или выгодная должность или хотя бы перспектива близкого отпуска, – обычно боялся быть заподозренным в неподобающем образе мыслей.

Здесь было иначе. Некоторые сотрудники доходили до того, что высказывали пораженческий скепсис по поводу операции «Цитадель», подготовка к которой заканчивалась в эти дни. Эрих объяснял это тем, что публика здесь собралась в основном титулованная, с обширными семейными связями в высших военных кругах, – попросту рассчитывают на безнаказанность.

Непосредственным начальником Эриха был майор Бернардис, из генштабистов, понравившийся ему сдержанностью и немногословием. Когда они обменялись однажды фронтовыми впечатлениями, Эрих вдобавок обнаружил в майоре единомышленника; правда, «единомышленниками» здесь были многие, но у других крамольные настроения изливались в болтовне. Бернардис был человеком иного склада.

Эрих чувствовал, что к нему тоже присматриваются, изучают. Однажды Бернардис спросил, не слишком ли беспокоит его поврежденная нога.

– Дело в том, что мы думаем поручить вам работу, связанную с командировками, – объяснил он. – Но, конечно,