Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

переходит границы. Жаль, что знакомый профессора – в сущности, воспитанник – оказался таким… Ей, правда, и самой было пока не очень ясно – каким, но что ничего хорошего в этом Дорнбергере нет и быть не может, она уже видела.

Лишние полчаса Людмила себе выговорила просто так, чтобы он не счел ее согласие слишком уж поспешным, но теперь об этом пожалела: скорее бы увидеть его, сказать все, что она думает о его поведении, и распрощаться. Кстати, насчет «танталова труда»…

Подумав и пожав плечами, она решила все же себя проверить, пошла в кабинет и отыскала в одном из шкафов толстый том «Греческой мифологии» Преллера. Ну, правильно – сизифов, разумеется, а никакой не танталов! Да он еще и невежда вдобавок, сам не знает и другим морочит голову.

К театру напротив Коронных ворот Цвингера Людмила подошла точно как договорились, минута в минуту. Наглец и невежда был уже на месте, хорошо еще хватило совести не опоздать, – стоял на середине мостика, облокотившись на перила, и любовался своим отражением в неподвижной воде. Господи, было бы чем любоваться. Она едва успела перейти улицу, как он поднял голову и оглянулся – словно услышал ее шаги, и захромал навстречу с такой обезоруживающей улыбкой, что у Людмилы сразу пропала вся злость. Может быть, и не стоит его ругать, подумала она, ну что, собственно…

– Спасибо, – сказал он, – я думал, вы не придете…

– Почему?

– Не знаю, вы так сердито со мной говорили… Даже не столько сердито, как холодно. Я уже потом подумал, что, наверное, сказал что-то не так или вы вообще как-то не так меня поняли. Понимаете, я… У меня идиотская особенность: чем менее уверенно себя чувствую, тем самоувереннее начинаю себя вести. Правда, в студенческие годы это помогало: я мог прийти на экзамен, ничего не зная, и добиться приличной оценки просто за счет наглости, заморочив голову бедняге-профессору.

– Любопытно, – сказала Людмила. – Не так уж, выходит, блестяще вы учились. А профессор изобразил вас чуть ли не светилом физики.

– Ну, какое я светило. Правда, физику… знаю в какой-то степени. Насчет экзаменов – это мне вспомнилось по поводу других предметов, не профилирующих. К ним я относился неуважительно. Ну, языки, например. Словом, я уже потом сообразил, что мог произвести на вас отвратительное впечатление. Но это совсем наоборот. То есть я хочу сказать – это не самоуверенность, а именно неуверенность.

– В чем?

– Ну, понимаете, может ведь быть и так, что вам не очень-то приятно со мной разговаривать. Хотя бы из-за этого. – Он поддел большим пальцем и немного оттянул борт кителя с продетой под пуговицу черно-бело-красной орденской ленточкой. – Сейчас, например, мне следовало бы переодеться, но здесь просто не во что. В Берлине есть, но ведь это надо таскать с собой чемодан. А я обычно езжу налегке – с одним портфелем…

– При чем тут мундир? – Людмила пожала плечами.

– Все-таки – офицер вражеской армии, а форма это как-то подчеркивает. Слишком уж зримо – скажем так.

– Нет, это ничего не значит, – возразила Людмила. – Два года назад – да, конечно, я воспринимала именно так. Еще дома. Помню, когда первый раз к нам пришли немецкие солдаты, просто переночевать, их прислали – как это называется, на постой? – тогда мне вид немецкого мундира был… Хотя они ничего такого не делали. Но просто сам вид, понимаете?

– Понимаю.

– Да, эти каски и… этот орел со свастикой – ужасно. Но я потом поняла, что не все немцы – фашисты…

– Фашисты? – переспросил он удивленно. – У нас, по-моему, их вообще нет. Наци, хотите вы сказать?

– Ну да, это одно и то же.

– Разве? Я всегда думал, что это разные вещи, фашизм – это там, у Муссолини. Хотя, конечно, идеи в чем-то близки. Но простите, я вас перебил!

– Да, я просто хотела сказать, что позже научилась различать таких немцев от других, но ведь мундир носят все, не так ли? Поэтому он сам по себе ничего не означает, а к этой… – она почти коснулась пальцем эмблемы вермахта, вытканной над правым карманом его кителя, – к этой птичке я настолько привыкла, что… Есть вещи самые неприятные, вы понимаете, которые если видишь очень часто, то постепенно как-то перестаешь их замечать.

Дорнбергер, слушавший Людмилу очень внимательно, продолжал молча смотреть на нее еще с полминуты после того, как она умолкла.

– Ну что ж! – воскликнул он, словно вдруг спохватившись. – Тем лучше, будем осуществлять нашу программу…

Они прошли под аркой ворот, остановились. Перед ними в торжественном и безлюдном великолепии лежал парадный двор Цвингера – расчерченная дорожками стриженая зелень, фонтаны, барочная лепнина павильонов.

– Старик Иоахим гнал меня именно сюда, – сказал Дорнбергер, оглядываясь. – Стань, говорит, посередине, оглянись – и ты поймешь все убожество нашего времени. Не совсем, правда, понимаю, зачем для этого приходить в Цвингер… Итак! Если вы рассчитываете затащить меня туда, – он указал на внутренний фасад картинной галереи, – то я окажу стойкое сопротивление. Вечером мне уезжать, и единственный день…

– Я никак не могла бы вас затащить, – перебила она, – потому что галерея давно закрыта.

– Какое счастье. Представляете – в такую погоду ходить на цыпочках по всем этим залам и шепотом обмениваться благоговейными замечаниями: «Какой колорит!», «Ах, обратите внимание на композицию!».

– Не знаю, – сказала Людмила сухо. – Мне было интересно. Я еще успела в прошлом году, в мае… профессор меня провел как родственницу, посетителей уже не пускали, но он поговорил с главным куратором. Картины еще были на месте. Вы уезжаете сегодня?

– Сегодня вечером.

– На фронт?

– Э нет, теперь мы прочно окопались в тылу. На фронте я свое уже отбарабанил.

– Профессор говорил, вы были в Сталинграде.

– Так точно, имел удовольствие.

– И на Украине тоже?

– Нет, прямо из Африки. Так куда мы пойдем?

– Я не знаю… Можно было бы просто погулять, но если вам трудно – с ногой…

– Трудновато, конечно, но я утешаю себя тем, что без ноги было бы еще труднее. Нет, с ней я уже освоился. Это как раз одна из тех неприятных вещей, о которых вы только что говорили: привыкнешь и перестаешь замечать. Хожу я охотно, во всяком случае, мне это необходимо – указание врачей.

– Тогда идемте. Нет, вон туда – направо, через Павильон курантов…

Они вышли на Зофиенштрассе и свернули налево, к набережной.

– Из этой конторы я вам звонил, – сказал Дорнбергер, указывая на Ташенбергский дворец. – Здесь помещается штаб округа. Дело, с которым меня прислали, оказалось сущим пустяком – мне хватило четверти часа, и я тут же подумал о вас… Красивое здание. Напоминает один римский палаццо – стоял