Итальянские войны. 1492–1518 - Анри Лемонье

осторожно, пытаясь организовать соглашение между Франциском I и швейцарцами. Потом, следуя по пятам за швейцарцами, король захватил Новару, пропустил их обратно в Милан и двинулся к Мариньяно, продолжая завязанные с ними переговоры, в ходе которых 8 сентября разработали проект договора. Казалось, всё улажено, сам папа готов был пойти навстречу. Но между солдатами Конфедерации и делегатами кантонов не было согласия. Этим воспользовался кардинал Шиннер. Упредив ратификацию, он созвал войска миланского гарнизона, произнес перед ними проповедь с обычным неистовством и, хотя многие солдаты и капитаны отказались нарушать слово, данное королю, увлек за собой большую часть войска. Во второй половине дня 13 сентября они неожиданно вышли из Милана, направляясь навстречу французским войскам. Их сопровождал Шиннер в кардинальском облачении, держа перед собой легатский крест. Он явно рассчитывал на внезапность, ведь в Лоди, в нескольких льё от Мариньяно, стояли лагерем венецианцы. Если бы король успел их предупредить, армия кантонов оказалась бы в чрезвычайной опасности.

Мариньяно (13–14 сентября)

Битва при Мариньяно[65] была очень простой в тактическом отношении и ничего не добавила к истории военного искусства. Она была по преимуществу героической с обеих сторон; лучший рассказ о ней, поскольку он отражает весь характер короля в молодости и открывает его душу, — это письмо, которое он написал матери в самый вечер победы: письмо сбивчивое (автор еще не совсем остыл от боевого пыла) и, можно сказать, написанное на пушечном лафете. Здесь чувствуются его рыцарская отвага, даже военный инстинкт, позволявший прежде всего принимать быстрые решения, а также почти детская радость, с какой он рассказывал — матери и дамам — о своих прекрасных подвигах. Впрочем, в том, что он пишет, по основным пунктам особых преувеличений нет, и другие источники почти не расходятся с его описанием.

Первое сражение

Долина, где состоялся бой, не имела возвышенностей, но была пересечена рисовыми полями, каналами и рвами и непроходима для кавалерии, кроме нескольких широких дорог, совершенно прямых.

Французская армия едва не была захвачена врасплох, как и надеялся Шиннер. Войска Лиги двигались плотными отрядами с восемью-девятью тяжелыми орудиями с фронта. Пыль, какую они поднимали из-за жаркого дня, издалека выдавала их приближение, о котором несколько разведчиков прибыло сообщить Бурбону. Предупрежденный король надел боевой доспех, «на удивление хорошо сделанный и удобный», а потом поспешил к авангарду, чтобы согласовать с коннетаблем последние приготовления.

Распоряжения по французской армии предписывали немногое: традиционное построение, состоящее из авангарда (под командованием Бурбона), основных сил (под командованием короля) и арьергарда (под командованием герцога Алансонского); жандармерия — на дорогах, где она могла атаковать; артиллерия то спереди, то на флангах.

Конфедераты хотели сначала захватить артиллерию, охраняемую ландскнехтами. «Один толстый швейцарец из кантона Берн» поклялся в одиночку заклепать два-три орудия. Лишь между тремя и четырьмя часами они вошли в контакт с авангардом и оттеснили жандармов на пехоту среди страшной неразберихи: «Уверяю вас, сударыня, что невозможно подступить ни более неистово, ни смелее». Но подоспел король: «Я счел нужным их атаковать, как и сделали, и заверяю вас, сударыня, что каким бы хорошим ни было их сопровождение и какими молодцами — они сами, мы в количестве двухсот жандармов разгромили добрых четыре тысячи швейцарцев и весьма крепко их отразили, вынуждая бросать пики и кричать "Франция!"». Очень хаотичный бой, исход которого оставался неопределенным, затянулся до вечера; его продолжали даже при неверном свете лунной ночи. Но пыль сделалась настолько плотной, что стало невозможно узнавать друг друга, и пришлось остановиться. Солдаты кантонов огласили тьму звуками рожка, чтобы собраться; им отвечали трубы французского лагеря, звучавшие вокруг короля. Обе армии оказались наполовину перемешанными, а оба лагеря — перепутанными между собой. Ночь обе стороны использовали, чтобы немного восстановить порядок, собрать рассеявшихся людей, сосредоточиться для завтрашнего боя.

Второе сражение

Франциск I крайне спешно написал военачальнику венецианцев Альвиано, зовя его на помощь. Он сохранил деление армии на три части, поставив ее несколько позади вчерашнего поля боя, но более четко обозначил фланговое построение: он сам по центру, коннетабль справа, герцог Алансонский слева; артиллерию расположили в расчете скорей на оборону, чем на атаку. При первых лучах рассвета битва возобновилась. Швейцарцы, похоже, решили сдерживать центр, чтобы обойти французскую армию, главным образом с левого фланга. «Они оставили у меня под носом восемь тысяч человек и всю свою артиллерию, а обе других банды послали на два крыла моего лагеря, одну — на моего брата коннетабля, другую — на моего брата Алансона».

Венецианские агенты видели короля с копьем в руке в самой гуще схватки (так они говорили сами), преисполненного боевого пыла. Но герцог Алансонский на левом фланге не удержал свой фронт. Беглецы добежали до Мариньяно, крича, что все пропало.

Подход венецианцев. Победа

В этот-то момент и подоспел Альвиано, «около восьми часов утра», как пишет Баррийон, с тремястами жандармами, которые шли галопом от самого Лоди. Прежде всего, он пришел на помощь левому флангу, опрокинул швейцарцев, уже уставших от четырехчасового боя, и восстановил положение в этом месте. К одиннадцати часам показалась венецианская пехота. Солдаты кантонов, обескураженные героическим сопротивлением короля и герцога Бурбонского, напуганные появлением венецианского корпуса, отступили, а потом бросились в бегство. Кавалерия устроила им страшную резню. Когда стали зарывать мертвых, их, по словам Баррийона, насчитали 16 500 человек, из которых от тринадцати до четырнадцати тысяч составляли враги. Почти те же цифры, немного меньшие, приводят венецианцы. Пало несколько французских вельмож, в том числе принц де Тальмон и герцог де Шательро.

На следующий день король с особым расположением принял Альвиано и венецианского посла Контарини. Они вошли в его палатку, когда он вставал с постели. «Он очень по-дружески взял их за руки», а потом пошел к венецианским войскам. Он был отчасти обязан им победой; он признал, что одержать ее было тяжело: «Битва продолжалась со вчерашнего дня по сегодняшний, нельзя было понять, проиграна она или выиграна, сражались и сражались, и артиллерия стреляла день и ночь... Ее решили тяжелые кавалеристы, и думаю, что не солгу, сказав, что, всякий раз по пятьсот, они произвели тридцать прекрасных атак, прежде чем бой был выигран. Сенешаль Арманьяка со своей артиллерией вполне может сказать, что причиной победы в сражении отчасти был он, потому что никогда человек не оказал ради этого лучшей службы».

Миланская область возвращена

Милан сдался. Коннетаблю и Педро Наварро было поручено осадить замок. Король удалился в Павию, где принял послов от всех сторон, прежде всего от верховного понтифика. 4 октября Массимилиано Сфорца отказался от своих