По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

своим). За Бугом ему говорили, что при большевиках все пошло прахом — разрушено, растащено, пришло в негодность. А тут оказалось, что все цело и восстанавливать ничего не нужно. Дом его был в полном порядке, его лишь переоборудовали под школу. Вынесут парты, поставят прежнюю мебель — и живи. Машины, тягло, инвентарь — все, чем пользовались с 1939 года колхоз и крестьяне, фашисты заставили привезти и принести обратно. Помещичьи земли они отобрали у крестьян, заставили их работать на чужой земле и свозить урожай в чужие амбары, как это было при крепостном праве.　

Управляющий быстро вошел в свою роль, и только одно было не по нем: каждый день, в каждом деле, на каждом шагу видел он свою обидную зависимость от немцев.　

Конищук рассказал интересный случай, который дополняет характеристику пана управляющего. Летом 1942 года партизанам надо было перевезти оружие и боеприпасы, собранные луцкими подпольщиками, в Камень-Каширский район. Сделать это надо было быстро: отряд только начинал работу, а оружия не было. А как перевезешь, на чем? Ведь тогда у народных мстителей не было никакого хозяйства, а на дорогах везде немцы и полицаи.　

К счастью, в это время шофер из имения, связанный с партизанами, повез в Луцк полный грузовик продуктов для генерал-губернаторства Волыни и Подолья. Конищук договорился с шофером, чтобы на обратном пути он захватил оружие. Доверенный управляющего, сопровождавший продукты, не разрешил бы этого, да и связываться с ним было рискованно. Шофер обманул его: как только доверенный отлучился по своим делам, он угнал машину.　

Оружие было доставлено по назначению, но доверенный, вернувшийся в имение на другой день, пожаловался управляющему. Он был не только обижен. Он подозревал, что дело тут не чисто: ходят слухи, что этот шофер связался с партизанами. Опасный человек!　

Управляющий вызвал шофера.　

— Ты почему оставил пана Жечика в Луцке?　

Шофер оправдывался; дескать, он ждал, но его машину забрали немцы и силком заставили везти арестованных в Ковель. Имеется даже бумажка от немецкого офицера. А бумажку эту — ловко, так что и не отличишь от настоящей — изготовили ему луцкие подпольщики.　

— С партизанами снюхался! Хочешь, чтобы тебя повесили! — кричал управляющий.　

Он приказал шоферу сдать машину другому и идти работать на конюшню.　

Ночью к управляющему пришли Конищук и его заместитель Лазин и вежливо предупредили: если пан хочет жить, пусть не трогает шофера. Если только шофер будет арестован, пусть пан пеняет на себя. Они объяснили начистоту, что шофер действительно связан с партизанами и по их заданию привез из Луцка оружие, а чтобы не было свидетелей, пана Жечика специально оставил в городе.　

— Мы вам открыли всю правду. Ваше дело — как хотите, так и поступайте, но мы вас предупредили.　

На этом разговор закончился. Шофер продолжал работать на машине, и пан Жечик больше не придирался к нему. Очевидно, управляющий сумел каким-то образом переубедить своего доверенного.　

Когда наши отряды прибыли в эти места, имения были ликвидированы. Мы оставляли нетронутыми постройки, оставляли инвентарь, немного фуражного и посевного зерна и несколько пар лошадей для внутреннего обслуживания. Управляющих мы, как правило, не трогали; они могли жить в имениях и управлять тем, что оставалось.　

Встретиться с интересовавшим нас управляющим в январе я не успел — помешала облава. Потом некоторое время мы базировались на Ровенщине, а по возвращении на Волынь всех нас захватили организационные дела — много было канители после облавы.　

Может быть, это дело задержалось бы и дольше, если бы пан управляющий сам не попытался связаться с нами. Скорее всего, его побудил к этому сталинградский разгром гитлеровцев. В половине февраля он сообщил через Бориса Гиндина, заместителя Конищука, что хотел бы увидеться со мной для серьезной и не терпящей отлагательства беседы. Предстоящую встречу, даже имя его и должность, он просил хранить в строжайшей тайне и называть его отныне просто «паном Ромеком».　

По моему поручению Гиндин и Василенко подготовили эту встречу, и она состоялась в метельную февральскую ночь на Червищенских хуторах. Втроем — Анищенко, Василенко и я — вошли мы, осыпанные снегом, в указанную хату, и нас встретил высокий плотный мужчина средних лет. Бросились в глаза крупные, но правильные черты его лица, выправка и манеры военного. Был он один, хозяева ушли до нашего появления. Василенко познакомил нас.　

— А Макс и Борис будут? — спросил пан Ромек.　

И Борису Гиндину и Максу не мешало бы присутствовать при нашей беседе, особенно Максу, который являлся основным моим помощником по работе с поляками. Но оба они были в это время на задании и могли вернуться не раньше чем через неделю. Так мы и ответили пану.　

— Жаль! Но не будем терять времени, приступим к делу. — Он говорил по-украински с сильным польским акцентом. — Я польский патриот. Между Москвой и правительством пана Сикорского заключен договор против Германии, я немцев ненавижу и должен с ними бороться.　

— А кто вам мешает? — спросил я. — Это ваш долг.　

— Мне никто не мешает, но я офицер Войска Польского и хочу числиться в армии, хочу, чтобы в Москве знали об этом. Ведь вы имеете связь с Москвой.　

— Вам, должно быть, известно, что польскую армию еще в августе прошлого года увели в Иран, — сказал я.　

— Известно. Надо полагать, что это сделано с ведома союзников.　

— Не знаем, с чьего ведома, — вмешался Анищенко, — но подозрительно: увели в самое трудное время. Надо было вводить ее в бой, а не уводить.　

— Вероятно, были достаточно веские соображения, — начал было поляк, но тут же сам себя оборвал: — Не будем спорить. У нашего правительства договор с Москвой. Мы с вами — союзники. Будем говорить о деле.　

Нам и до этого приходилось встречаться с поляками, и, как правило, все они требовали от нас оружия и боеприпасов, требовали формирования национальных польских частей, не беря в то же время на себя никаких обязательств. Одна делегация предъявила даже требование, чтобы Западная Украина и Западная Белоруссия были　возвращены Польше. Теперешний наш собеседник ничего не требовал и предлагал свои услуги.　

Широкий круг знакомств среди поляков, работающих в немецких учреждениях, среди немецких офицеров и чиновников давал ему большие возможности, и эти возможности он готов использовать в борьбе с фашистами, которые угнетают и хотят стереть с лица земли польский народ. О страданиях своего народа он говорил горячо и много, и в этом чувствовалось не просто оскорбленное шляхетское самолюбие, а нечто большее. Помещик, к нашему удивлению, говорил о простых людях. Может быть, он несколько рисовался, но, во всяком