По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

случае, искренне хотел принять участие в борьбе и, главное, не предъявлял нам никаких ультиматумов, а для себя хотел одного: чтобы о нем сообщили в Москву, и числили его офицером Войска Польского.　

Я достал из планшетки аккуратно сложенный газетный лист с текстом советско-польского договора, речами и портретами Сталина и Сикорского. Этот документ я хранил еще с лета 1942 года, когда первый самолет, принесший груз в наши партизанские леса, сбросил нам и эту газету.　

Поляк увидел договор — да еще с портретами! — и попросил посмотреть.　

Держа газету обеими руками, подошел к тусклой лампочке, долго разглядывал портреты, а текст прочитал до последней строчки. На лице его, официально вежливом, соответственно моменту, появилась улыбка.　

— Дайте мне на время этот документ.　

— Пожалуйста.　

Он вынул белый платочек и, завернув в него тщательно сложенный договор, спрятал его во внутренний нагрудный карман своего защитного пиджака.　

Свидание подходило к концу. Мы договорились с паном Ромеком, что он устроится на службу в рейхскомиссариат Украины, в Ровно, потому что имение его практически почти ликвидировано, а там, в столице Коха, он сможет принести много пользы общему нашему делу.　

Прощаясь с нами, он, как бы невзначай, заметил, что является не только поклонником генерала Сикорского, но и родственником его. Этим он гордится и именно поэтому снова просит держать в тайне наши отношения, а его звать не иначе как паном Ромеком. И свои письма к нам он будет подписывать этим же именем.　

— Не беспокойтесь, — ответил я, — вашу настоящую фамилию мы сообщим только в Москву. Там будут знать о вашей работе. И желание ваше числиться офицером польской армии тоже будет сообщено в Москву.　

Расстались друзьями. Мы, конечно, понимали, что пан Ромек — временный наш союзник. Он борется за помещичью Польшу. Сейчас наши дороги сошлись, и он может внести свою долю в дело борьбы с захватчиками, а потом… Потом видно будет.　

Через несколько дней пан Ромек встретился с Максом. Это был практический разговор о работе среди поляков и о тех конкретных заданиях, которые они будут выполнять. В дальнейшем связь с ним шла через Гиндина и Василенко.　

Задания наши пан Ромек выполнял добросовестно — такие задания, о которых мы прежде могли только мечтать. У гитлеровцев он считался своим человеком, человеком вне подозрений и к тому же пользовался большим влиянием среди поляков, служивших в гитлеровских учреждениях. Наши мины-сюрпризы начали взрываться в самых неожиданных местах: в казармах, в штабах, на складах, на предприятиях. Кроме того, через пана Ромека получали мы обильные, точные и весьма ценные сведения.　

Но и этим пан Ромек не ограничился. Однажды через Василенко он передал, что есть возможность встретиться с представителями польской народной интеллигенции, которые будут приглашены на именины к такому же, как он, управляющему. Мы должны появиться неожиданно, будто случайно попали. И, конечно, Макс — польский офицер — должен обязательно присутствовать на этой встрече.　

Таким случаем надо было воспользоваться. Мы располагали данными, что основная масса польской интеллигенции стоит за советско-польский договор. Многие из ее представителей оказывали нам большую помощь, много поляков находилось в наших отрядах, мы имели связи с многими польскими подпольными организациями. Эта встреча должна укрепить наши связи.　

Подготовили делегацию: несколько поляков во главе　с Максом, а с ними — русские, украинцы, белорусы, грузин, осетин и т. д. — всего 16 человек, не считая охраны. Людей подбирали рослых, красивых, и, подбирая, думали: а как они, испытанные в боях и бедах, будут вести себя за столом и держаться в разговоре? Это было, пожалуй, потруднее, чем выбирать людей для сложной и рискованной операции. Но еще труднее оказалось экипировать делегатов. Нам не хотелось ударить в грязь лицом — явиться на банкет в своем лесном партизанском виде. Собрали лучшую одежду из всех отрядов, подгоняли ее, чистили и поливали настойкой из душистых трав (мяты, например), потому что одеколону нашелся только один маленький флакончик, а партизанский дух — запах дыма и пота — так и бил в нос от всех предметов нашего обмундирования.　

— Вот бы когда пригодились мой сюртук и шляпа, — смеялся Василенко.　

А Макс нервничал: он достал вполне приличную белую рубашку, но к ней необходим был галстук, а во всем соединении ни у кого не нашлось не только галстука, но даже ленты, которая могла бы его заменить. Мелочь! А пришлось гонять человека в Серхов специально за галстуком.　

Поздней зимней ночью мы подъехали к бывшему помещичьему дому, расположенному на окраине села. Выставили охрану. Все кругом было тихо и спокойно, и дом казался спящим — окна, завешенные маскировочными шторами, не пропускали ни единой искорки света. На крыльце нас встретили хозяин и пан Ромек.　

— К сожалению, — вполголоса предупредил Ромек, — сегодня можно будет говорить только о договоре. Среди гостей есть один, которого… не приглашали. — И он опять повторил: — К сожалению.　

Войдя в дом, мы очутились в тепле и в роскоши. Натертый до блеска паркет, зеркала, картины в тяжелых рамах, мягкие диваны, шелк, бархат, позолота. Все это показалось не настоящим. Настоящая жизнь — с темными хатами полусожженных сел, с голодными оборванными людьми, с виселицами и непохороненными трупами — осталась за стенами дома, и мы — позвякивавшие оружием партизаны — были как бы представителями той, настоящей жизни. Декольтированные женщины и хорошо　одетые мужчины смотрели на нас любопытными и испуганными глазами. Они столько наслушались нелепых рассказов, столько начитались газет и нагляделись плакатов, где партизан изображался грязным, клыкастым и бородатым людоедом с костью в зубах, что наш вполне приличный вид, наши веселые, чисто выбритые лица ошеломили их.　

Недолгое замешательство прошло, когда Макс сказал хозяевам несколько приветственно-успокоительных слов и стал представлять нас, каждого по отдельности. Начались разговоры, и сквозь вполне естественную настороженность этих разговоров чувствовалось, что польские интеллигенты заинтересованы партизанами. А женщины, как мне показалось, уже с интересом смотрели на наших молодцов. Я слышал, как молодая дама воскликнула в ответ на вопрос Макса о партизанах:　

— Ой, яки гарны! Еден лепше друге!　

Хозяин пригласил к столу. Столовая оказалась еще обширнее и богаче той комнаты, где произошло знакомство. Громадный буфет темного дуба, черный блестящий рояль, какие-то статуэтки, вазы. На столе — фарфор, серебро, хрусталь. Многие из нас впервые в жизни садились за такой стол и, понятно, не знали, как себя держать за ним. Догадавшись об этом и желая рассеять наше смущение, Макс поднялся со своего места и, как бы в шутку, с лукавым огоньком в глазах, обратился к хозяевам с короткой речью:　

— Мы люди лесные.