Угол атаки - Виктор Трофимович Иваненко

Тюрин, сжав челюсти, внешне спокойный, сошел на землю, но, увидев, как Погосян при этом достал пистолет и сунул его стволом себе в рот, бросился к нему:

— Ты что, спятил? Отставить! У тебя шестнадцать патронов!

Подбежал Ковалев. Подполковник легко толкнул его кулаком в плечо.

— Не дрейфь, лейтенант. Многого не обещаю, если же придется умереть, то умрешь героем.

Золотарев неподалеку разглаживал ладонями заломы от лямок парашюта на своих бриджах и нещадно ругался.

— Поднавалила нам ПЕшка, командир. Ну, выберусь я из этого клозета…

— Мы тоже хороши!.. — оборвал его Тюрин.

Со стороны можно было подумать: летчики перед тем, как поднять руки, приводят в порядок себя, свои мысли.

Тот, с муравьиной талией, повесил автомат на шею, присел, слепил из мокрого снега шарик, бросил в сторону пленников, засмеялся и что-то громко брякнул. По цепи прокатился хохот.

Тюрин воспользовался этим, тихо скомандовал:

— Развернем на сто восемьдесят два крайних ЯКа и будем защищаться. — Он хотел добавить: «До последнего патрона», но не решился, сам испугавшись назначения последнего патрона. И сказал другое: — До подхода наших. Они заправятся и вернутся.

Отстопорить хвостовое колесо нажатием на руль глубины и развернуть самолеты в нужном направлении не представляло сложности.

Прежде чем немцы, встревоженные подозрительной возней осажденных, успели приблизиться к ним, те уже, действуя дружно, сделали свое дело и опять сидели в кабинах.

Видимо, решив, что русские все же попытаются взлететь, гитлеровцы бросились к ним и открыли стрельбу по колесам самолетов. В ответ Погосян разрядил целую обойму. Вырвавшиеся вперед отступили.

Снова послышался режущий дискант того, с муравьиной талией:

— Чушка! — и он принялся считать: —Аен, цваен…

«Нервничает Погосян», — подумал Тюрин, не сводя налитых гневом глаз с серо-зеленого кольца, медленно сжимавшегося.

И вдруг ему пришла в голову мысль: «Положить ЯКи на живот, использовать бортовое оружие».

— Шасси! Шасси! — закричал Тюрин, повеселев, и первый поставил кран шасси на уборку.

Самолет послушно подобрал ноги. Теперь бортовое оружие было направлено прямо в сжимавшее их кольцо.

Тюрин нажал гашетку. Струи огня, выплеснувшиеся из-под капота мотора, на миг ослепили его. Рядом и сзади ЯКи тоже легли на живот и тоже забарабанили из пушек.

Поле вмиг ожило. Всюду вздыбливались снопы из грязи и мокрого снега. Метались, падали, вставали и опять падали люди в ненавистной Тюрину военной форме.

Погосян что-то кричал по-армянски и смеялся. И вдруг оборвался его смех. Точнее, потонул в грохоте огненного шквала, обрушившегося на крепость, возведенную русскими из ЯКов на немецком летном поле. По ней били отовсюду. Теперь били из всего, что только могло извергать огонь и металл, даже из ракетниц.

Первым оделся в красную, полощущуюся на ветру рубашку самолет Золотарева. От него огонь пополз во все стороны по земле. Горел бензин, выливавшийся из пробитых баков.

Раненный в грудь, Золотарев с трудом выбрался из кабины, приковылял к Тюрину:

— Больно, командир. — Он хотел показать на грудь, где болело, но не смог поднять рук. — Больно. Я уже не боец. Пристрели. Ты же, знаю, не трус.

Тюрин, закусив губу, выстрелил из пистолета.

Золотарев упал. Но как он падал, Тюрин не видел. Он бросился на помощь Ковалеву, в предсмертных судорогах колотившемуся о борт. Но не добежал, закрыл лицо руками, согнулся, закружился на месте. Его ослепило взрывной волной. Взорвалась машина Ковалева.

Уже тронутое вечерней синевой, небо посветлело от горящих ЯКов, и в нем, точно мотыльки под куполом абажура, роились мириады искр.

Но вот пожар стал постепенно угасать. Лишь легкая зыбь огня еще плескалась возле скелетов самолетов, да еще вздрагивали на ветру столбы едкого дыма, обозначавшие место гибели подполковника Тюрина и его троих летчиков.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Самые свежие и мягкие по тонам красок рассветы долины Копсан выпадали на начало мая. В эти дни солнце вставало не из-за гор, как в другие месяцы, а из-за линии горизонта, соединявшей обе скалистые гряды далеко-далеко на востоке, там, где начинались пески и, словно проваливаясь в них, мельчали, понижаясь, оба горных кряжа.

Казалось, в той стороне край земли и начало глубин, из коих по утрам выплывает разогретый докрасна шар, от которого все на земле: смена времен года, настроение людей, их радости, болезни.

Еще задолго до того, как взойти солнцу на востоке, земля и небо соединились в одну широкую розоватую полосу с дымчатой пеленой поверх нее. Оттуда в долину, нахолодавшую за ночь, размеренно катились шелковистые волны света, не дающего теней. И все живое на какое-то мгновение замирало, очарованное чистотой этих световых волн.

Иволгин, выруливая на взлетную полосу в паре с курсантом из своей новой группы, которую он принял тут же, как распрощался с поляками, весело мурлыкал и жмурил глаза. Полет предстоял несложный: по маршруту с возвращением на свою точку.

Старт в этот день был восточный. Впереди из-за горизонта высунулась багряная, дышащая сверху, краюшка солнца.

— Погнали! — скомандовал Иволгин курсанту. — Ориентир — краюха солнца. Пошел!

Курсанта он привел в пески, туда, где осенью сорок второго года скапотировал на «чертовой дюжине». Отсюда ему лучше виделось пройденное за войну. Внизу проплывали, пересыпаясь оранжевыми бликами, только песчаные холмы, кое-где поросшие уродливым саксаулом.

Он уже знал — знамя Победы развевается над рейхстагом, война выиграна. Правда, немцы еще сопротивлялись в Чехословакии. Но Чехословакия — это ведь чужая немцам сторона, она никак не поможет им остановить советские войска. Конец фашистской Германии и войне не сегодня, так завтра. И потом, каждый русский солдат, каждый честный человек, садясь передохнуть, обязательно оглянется назад, на пройденный им за войну путь.

Иволгин это сделал сегодня, сейчас, в полете над безмолвной пустыней, как бы тоже задумавшейся.

Над поворотной точкой он разрешил курсанту выйти вперед и, следуя за ним, позволил себе заняться анализированием маршрута, которым прошел от июня сорок первого до мая сорок пятого по ортодромии — кратчайшему расстоянию между двумя точками. Прошел не без падений. Друзья помогли ему подняться, восстановить ориентировку. И теперь уж он не упадет, не заблудится.

В исходном пункте этого своего длинного маршрута Иволгину увиделся Синеморск, пехотный лейтенант на бруствере окопа, вырытого па границе аэродрома, и командир отряда учебных самолетов капитан Романов в заношенном реглане с подпалинами на рукавах. Услышал насмешливый крик пехотного лейтенанта: «Так, значит, соколы! Удираете!» Вспомнились и слова старого летчика Романова, брошенные им под бомбежкой Метальникову: «Инструкторов берегите. Иначе никогда не вернемся».

А в конечном пункте этого четырехлетнего маршрута Иволгину почему-то яснее всего представлялась