Угол атаки - Виктор Трофимович Иваненко

на свободный «воздушный бой». Они так настойчиво добивались на это разрешения у Парамонова, будто от исполнения их последнего желания в гостях зависела дальнейшая счастливая судьба каждого.

Один полет любому из троих комэска разрешил. Только младший лейтенант не принял вызова, жалуясь на боль в пояснице. На самом же деле Иволгин чувствовал: сейчас он ни одному из них не уступит, как это иногда делал во время учебных полетов. И не хотел, чтобы один из троих уехал из долины с испорченным настроением, чтобы в ком-то из них хоть на минуту поколебалась вера в свои силы перед встречей с противником. Поляки, кажется, поняли мысли Иволгина. Смеясь, они хлопали его по плечу, приговаривая:

— Хитрый, хитрый, Иволга!

Прощаясь с женщинами, поручник Огинский поцеловал руку Фаине Андреевне. Это почтительное прикосновение к ее руке опять напомнило Фаине Андреевне Синеморск, театр, и она ушла в задние ряды провожающих, спряталась за широкую спину старшины.

Всех рассмешил Борщенок. Он внезапно рванулся к Огинскому, сердито толкнул его кулаком в колено:

— Чо ты! Чо ты Фаю прогнал? Чо? — А когда Огинский, смеясь, склонился над ним, Борщенок снял с поручника конфедератку, нырнул под «Дуглас», спрятался за колесом и стал примерять.

Из-за колеса Борщенка выволокла мать. Но Огинский конфедератку не взял.

— Дарю! А кончится война, в Варшаву приезжай… вот с ним, — и Огинский опять похлопал по плечу Иволгина.

Так он и сел в «Дуглас» с рассыпавшимися по лицу сивыми волосами.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

В апреле через долину Копсан опять вереницей потянулись эшелоны с бойцами и военной техникой. Теперь уже не на запад, а на восток.

Шли воинские эшелоны днем и ночью. Начальник станции запретил племяннице кого бы то ни было заводить в хату, где у них стоял телефон и аппараты диспетчерской службы.

— Ночи теперь теплые, — бурчал он. — Хочешь, Нюська, растрясти жирок — вон, в горы! Это и от стыда подальше. Загубила за войну возле летчиков свое девичество, малахольная.

— Сама знаю, дядька, — печально отбивалась Нюся. — Сама знаю. Хватит вам меня учить. Уже ученая. — А после плакала:

«Как сыр в масле каталась среди парубков. Еще каких парубков! А вот мужней женой не стала, угла своего не завела. Один пообещал жениться, да вскорости убился. А после сколько ко мне хлопцев сваталось! И хоть бы весточку прислал какой с фронту. Ох и малахольная я. Правда, малахольная».

Нюсин жених сержант Яценко погиб в долине в авиационной катастрофе. О нем она недолго горевала. Зато теперь вспоминала Яценко все чаще, страдала, что парня уже не вернешь, тем не менее полнела и была не властна распоряжаться собой. Какая-то сила гнала Нюсю-буфетчицу по вечерам из хаты в степь, к проталинам в горах. Дурная сила и желание найти хоть под конец войны самостоятельного парня, свое счастье. Хотя бы маленькое, но ее настоящее счастье. И Нюся, как только закрывала буфет, уходила подальше от станции, от дядькиной хаты — одна. И возвращалась нередко тоже одна, без провожатого, успокоенная долгой ходьбой, смирная, но не примирившаяся с тем, что для нее уже нет на белом свете лучшей доли.

Тут дядька усаживал племянницу к аппаратам, а сам, не раздеваясь, падал на топчан, веля разбудить, если позвонят с соседнего поста или из управления дороги.

В те дни начальник станции и с Зоркой разговаривал неприветливо и каждый раз предупреждал, важно теребя заметно побелевшие за войну отвислые усы:

— Не займай ты меня сейчас, Семен, по пустякам. Ради бога! Ты человек военный, все сам должен понимать. Вот тебе мой огород. Погреб — знаешь, в сарае. Бери, шо треба твоим соколам, и можешь не возвращать. Теперь с голоду не помрем. Самого важного идола осилим. Немного ему теперь, супостату Гитлеру, до смерти осталось. А всяких там Харакири — опосля. Опосля им тоже помаленьку железяк на крест наберем.

Хотя и объяснялся с ним начальник станции загадками, Зорка понимал, каких тот железяк набирал на крест и для кого. А потому уходил от земляка без обиды, даже довольный. Довольный тем, что и он в какой-то мере приобщился к государственным секретам, и намеревался поговорить на эту тему с замполитом эскадрильи.

Сегодня старшина встретил замполита в гарнизоне в необычное время — часа за два до полудня. Обычно в эту пору и Старчаков находился на летном поле.

— Запрет на полеты, товарищ старшина, — сказал Старчаков и глянул на часы. — Минут через двадцать все наши самолеты сядут. Давайте пройдем по казармам. Как там? Порядок?

— Полный, — ответил Зорка. — Проверял, товарищ майор. А что? Кто ожидается?

Обычно если объявлялся «запрет», это означало: кто-то летел в долину или должен был пролетать над ней. Самым памятным для Зорки был «запрет» по случаю посадки у них на аэродроме самолета с генералом де Голлем. Натерпелся тогда Зорка, не зная почему, страху. Хорошо, нашлось кому и встретить, и проводить французского генерала. Зорке, коменданту гарнизона, не довелось и рапортовать. И видел-то де Голля старшина лишь издали. И почему-то больше всего запомнил обувку французского генерала: ботинки и желтые краги из добротной кожи.

— Кто же к нам летит? — не получив ответа на тревоживший его вопрос, опять спросил Зорка, сопровождая Старчакова.

— Неизвестно. Да это и неважно, старшина. Порядок любят все. Пойдемте поглядим.

Оставшись довольным осмотром помещений, Старчаков снова пошагал на аэродром.

К тому времени все самолеты уже сели и выстроились на старте в длинную линейку, а личный состав собрался в «квадрате» на политбеседу, которую должен был проводить замполит.

Тем не менее Старчаков возвращаться не торопился. Еще утром, вскоре после начала работы, на старт прибыл начальник штаба школы с приказом главкома о присвоении очередных воинских званий летному составу. Пользуясь затишьем, его зачитывали сейчас перед строем.

Содержание Старчаков уже знал и даже успел потихоньку поздравить Парамонова с майорской звездочкой. А на официальную часть попасть не стремился. Не хотелось ему встретиться с Иволгиным, которого сейчас поставили в строй просто для счета. В списке его фамилия не значилась. Почему, Иволгин знал. Знал и он, Старчаков, и ему стало больно за парня.

«Толковый ведь человек, — размышлял замполит. — И пилот не из последних… Создал в «воздушном бою», — вспомнил он, — перегрузку, с которой курсант не справился и погиб. Да. Но ведь курсант-то был крепкий. Должен был справиться. Иволгин знает, что требуется от истребителя, тому и учит…»

Хотя Старчакова и не спрашивали, когда определяли меру дисциплинарного наказания Иволгину за гибель Самсонова, он все-таки чувствовал себя виноватым