Угол атаки - Виктор Трофимович Иваненко

столом сидит, склонив голову, он будто только сейчас понял, что генералы авиации не только командуют и ворочают делами в своих штабах, но они и сами летают наравне с рядовыми летчиками. А коль так, то знают хорошо и душу, и мысли, и стремления летчика.

Чтобы сгладить свою вину, Иволгин сказал с улыбкой:

— Вообще-то Шмаков страшился парашюта. Помните, товарищ генерал, он горящий ЯК посадил. А после чудил: «Пусть Борщева прыгает. У нее Борщенок». Хотели мы с Михаилом десятилетие Победы в долине Копсан отметить. Не вышло.

— А каким образом вы со Шмаковым оказались на службе в ПВО? — быстро поднял голову Анохин. — Опять рука помогла? — и он мягко улыбнулся.

Иволгин тоже улыбнулся.

— На этот раз, товарищ генерал, помог случай. Полагаю, не следует рассказывать, куда мы попали от вас. Знаете. Учили одних летать, потом других. Запахло однажды паленым, и нас со Шмаковым стали посылать тушить. Со спецкомандой. Так мы двое и отбились от своих синеморцев. А вы… Вы, значит, тоже ушли из системы ВУЗ?

— Тоже случай. После академии. — Меняясь в лице, Анохин поднялся, ногой отодвинул стул и оперся руками о книги. — Да… вы океану нужны. Видите, враг нас прощупывает, инспектирует… Летчикам над океаном в ясные ночи видится два звездных поля. Звезды, отраженные в черной воде, гибельны для молодых несмышленых пилотов. Могут заманить в пучину, как в древности заманывали к себе на погибель моряков сирены. — Анохин протянул руку, надел фуражку и уже направился к двери, но потом вернулся. — Нескромный вопрос, Иволгин. Почему Ната Брагина не с вами?

У того полыхнуло в глазах:

— Разве Наталья Валентиновна, товарищ генерал, не с вами? Я ей не ответил тогда на письмо. Думал, вы…

Анохин засмеялся:

— Эх, мы! Все понятно!.. Эх, мы… Наталья Валентиновна сейчас в Ростове. Живет с дочерью. Закончила институт. Не помню какой. Ильинична, мать моя, знает. Она с Натой переписывается. Хотите, дам адрес? Мне его старуха переправила. Записывайте. А я женат… — Анохин по памяти назвал адрес и, снова пожимая руку Иволгину, спросил, обращаясь на «ты»:

— Сколько тебе лет?

— Тридцать три, товарищ генерал.

— Возраст Иисуса Христа. Но ты не Христос, Иволгин. Женись. Давно пора.

Больше до самого вечера никто не мешал Иволгину оставаться наедине со своими мыслями. Иногда, правда, отдаленные тяжелые всплески океанской волны вносили сумятицу в его раздумье. Но в мае, видать, и океан отходчив. К вечеру, когда Иволгина позвали в клуб на торжество по случаю Дня Победы, океан усмирил злость и, словно раскаиваясь в том, что раньше так хлестал безответную землю, теперь осторожно подкатывался к темным скалам, к светлым песчаным скосам. И небо к вечеру вызвездилось. Отчего и на душе у Иволгина стало светлей, но не легче.

Он ушел из клуба рано и, обойдя свой дом, приплелся к океану, туда, где кончалась взлетно-посадочная полоса. Он долго и пристально вглядывался в темень за береговой чертой, где и сейчас еще кружили спасательные суда. Иволгин видел свет их прожекторов, лизавших океан, видел в том квадрате, где, по данным станции наведения, локаторщиков и по его собственному предположению, оборвалась крутая глисада планирования шмаковского самолета.

«Значит, Мишка недалече, рядом. — И Иволгину здесь, на краю посадочной полосы, подумалось: — А Мишка мог-таки и катапультироваться. — Он даже весело прищурился от этой обнадеживающей мысли. — А почему бы и нет? Как только сообразил — до берега ему не дотянуть, взял и стрельнулся! Только в другом квадрате… И вдруг явится целехонький! И мы вдвоем махнем к Нате. А пока…»

Иволгин решил: пока что он отобьет Брагиной телеграмму с извинением за долгое молчание и будет нести дежурство и за себя и за друга. Придется. В полку сейчас много молодых, еще неопытных летчиков, которых может обмануть отражение звезд в темной воде.

— Нас же с Мишкой… — Приглядываясь к ряби на затухающей волне, Иволгин бодро провел ладонью по глазам. — Нас уже никакие сирены не заманят на погибель. Не заманят!